udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
подумалось: эх все проходит
ну да вообще-то проходит
но что-то новое скоро произойдет
а что-то уже происходит


ну и денек это был. пар было пять штук, с половины одиннадцатого до шести, с двумя преподавательницами, у каждой по семинару, к каждому пять штук текстов. а нам еще нужно было распечатать билеты. в этот раз в кисловодск никто не уезжал, просто принтер не работал. окончательно пожертвовать своим интеллектуальным лицом, вломившись к руководительнице курса с просьбой позволить нам пройти на оперетку. да впрочем чем там жертвовать, блестками под глазами или помадой на подбородке. пораньше сбежать с последней, бочком пробираться к выходу. на перегонах метро я читаю про жана батиста гренуя. все эти запахи: бергамоты ожиданий, и померанцы прошлого разочарования, и литры опереточного розового масла, – беспокоят ноздри моей души.

у меня отвратительная ноздреватая розовая душа.

зал плотно, как чемодан, уложен рядами красных бархатистых стульев. я опасаюсь увидеть здесь свою ученицу, как это случилось в прошлый раз, но этот страх уже сформулирован, поэтому я сама себе подбрасываю другие. увидеть здесь свою учительницу. а ведь могла бы быть – какая-нибудь ольга федоровна, которая возила параллельный класс в санаторий в подлипки и заставляла их делать в коридоре зарядку с раскрашенными деревянными палками, так что я, когда приходила рано, боялась, что меня этой палкой зашибут.

после того, как все кончится, мы уже договорились, мы еще раз пойдем и напьемся.

долго, долго играет оркестр, и томительно хорошо поет тонкокостная девушка, и на экране как будто ведут по узкому коридору картинной галереи с синими стенами, наконец разворачивают и утыкаются невидимым глазом в пустую раму, где постепенно проступает огненный контур лица.

у маэвы длинные светлые волосы и светлые голые ноги, и когда солаль подходит к ней – нежно берет посередине предплечья, и она смотрит ему в лицо и поет ему в лицо. маэвы мне и не хватало для полного счастья.
потом она будет низко наклоняться к диан, и они будут улыбаться друг другу.
потом они будут сбегать по фосфоресцирующим ступеням втроем: диан с голой ногой, ноэми в платье из черной марли и она в сверкающем комбинезоне – и это будет концерт какой-нибудь группы, какую я любила в две тысячи шестом, и мне вовсе даже не будет стыдно.

солаль в конце песни обвинительно посмотрит со сцены. на экране сверкнет контур его бровей и набрякшие темные веки.

ноэми и диан будут плеваться, проплывать мимо друг дружки в огромных кринолинистых черных платьях, будут одновременно обозленные и изящные.
диан будет показывать язык и петь гадким голосом и немедленно улыбаться – на то он и концерт, чтобы не играть злость слишком всерьез. ноэми будет теряться на каждом резком звуке, но вытянет последний припев своей песни так, что я буду сидеть молча и слушать.
они обе будут много петь сами, и я буду этому удивляться, потому что у меня они еще не заработали этого статуса, я их видела только на картинках, как генрих восьмой своих женушек.

всех их я буду хотеть поцеловать.

потом выйдет микеле – все они станут выходить из центра, где ступенчатые подмостки и проекция красного бархатного занавеса, мало ли чего проекция, красные складки, mon dieu, – он будет в белом каком-то мундире с золотыми шнурами и мягких фиолетовых, почти пижамных брюках, и лицо у него будет в золотой штукатурке, но гладкое и спокойное, как и должно быть.
я возьмусь его фотографировать – от идеи пассивного наблюдения я отказалась, как только вошла сюда, потому что все это слишком красивое, мне слишком важно это помнить, чтобы полагаться на свою память. но сфотографировать его как следует будет невозможно, потому что он станет сверкать и отсвечивать, мальчик из фольги, и золотые шнуры на белом делу не помогут, разумеется.
он будет вытягивать красивую шею. он будет, что неожиданно, очень хорошо петь – первым споет le trublion, начнет почти речитативом, и я растеряюсь: это же громкая, злая песня, – но он будет улыбаться и говорить, и это будет то, что надо.
не один и не два раза он подскочит к гитаристу в дурацкой серой шапке, в похожей на такую иногда ходит солаль у себя в соцсетях, и микеле будет приседать, и кивать ему, и вертеть по кругу рукой, и совершать все эти условные финты, которые изобличат в нем стареющего рокера – это именно вдруг станет ясно, что микеле, который отродясь рокером не был, а был поздно нашедшим свою популярность опереточным певцом, умудрился состариться с этой невоплощенной мечтой о рокерстве, которую волок за собой лет, я полагаю, с тринадцати. и вот он будет приседать и кивать и вертеть рукой, и я буду смотреть на него и радоваться, потому что вообще не важно, что он делает с точки зрения музыкальных критиков, важно, как он себя внутри этого чувствует.
еще это будет почти что самое театральное, что я видела в своей жизни.
потом он положит руку на плечо гитаристу и приляжет на него головой.

во второй части он накрасит себе рот малиновым и будет много этим ртом улыбаться. будет на каждый выход менять наряд. ходить карличьей походкой, которой, пожалуй, несколько лет назад готовил себя к прыжку. делать меньше резких движений. будет вообще-то толще, чем раньше. не всегда получаться на фотографиях – но на половине все равно только потому, что вспыхивает, как зеркало, хотя все наряды, кроме одного, будут черные.
все это время на сцену будут волнами накатывать люди, падать у бортика и через него протягивать цветы в целлофане, и я буду закатывать глаза до тех пор, пока преисполненная особенного рвения толпа не бросится к нему ровно перед словами я проклинаю розы, и это придаст происходящему некоторое сходство с перформансом.

все они будут каждый раз говорить: спасибо, и я буду возмущенно отвечать: спасибо вам.

ах да, а еще весь первый час все они будут самую чуточку не успевать за музыкой, петь в своем ритме, не с первого раза давать резкое резким и нежное нежным, путаться в словах или намеренно их пропускать, микеле половину арии споет так, как я могла бы петь на французском. и от этого будет только лучше, потому что будет видно, как они заново притираются к своему исполнению, влезают в него. мне бы хватило того, что они ходят и улыбаются скрипкам в оркестре, но нет – они еще живее.

потом объявят антракт, и я буду тосковать о воде и о продолжении. в продолжение дадут флорана. развернут из ящика с черным атласом и выпихнут, с микрофоном и в слишком тесных джинсах, и он ни разу не пробудет на сцене по ощущениям дольше трех минут.
он будет ужасно профессионален. он не сделает ни одной ошибки, хотя будет петь в два с половиной раза быстрее привычного и при этом приседать у края сцены, отдельно благодарить каждого человека с букетом, снова вставать и быстро-быстро ходить из стороны в сторону. он будет так клиентоориенитрован, что станет разговаривать и на русском, и на английском. он все же ошибется – когда завопит на русском, что водка москва круто, споткнется и чуть не свалится в зал. он сядет на краю сцены и будет болтать ногами. он сядет на ступеньку и будет болтать с оркестром. он будет половину одной песни надевать пиджак не той стороной во имя меметичного выступления трехлетней давности и чтобы все оценили, насколько грациознее он делает это сейчас.
потом диан с голой ногой, ноэми в красном мундире и маэва в блестящем комбинезоне явятся обвинять его.

зал будет орать-надрываться.

потом он появится снова, весь этот час отведен на самом деле ему, теперь он будет в белом, они спустятся по ступеням вместе с микеле, будут петь и улыбаться друг другу, и все случайные фотографии, зафиксировавшие их идущими в разные стороны, будут выглядеть драматично, у меня их будет двадцать, и я все сохраню.

песня, которую я люблю, и которую, как мне пообещали, ни за что не услышу, тоже будет. ее микеле споет вместе с ноэми и поцелует ноэми так, что нам не будет видно.

после этого вдруг будет конец, и они высыплют на сцену все блестки, что есть, и вдруг к ним понесутся люди, и тогда мы тоже рванем, что мы, дуры что ли, не рвануть, и вмешаемся во второй ряд почти самыми последними, а там, воздев руки под сценой, попадемся в чье-то видео, пару сантиметров не дотянемся до чьей-то руки, будем прыгать, будем орать, они споют на бис две самых известных песни, все будут улыбаться друг другу, маэва покажет солалю язык, арфистка помашет солалю рукой, на следующее утро все это вместе с моей лысой башкой окажется у него в соцсетях, а пока они будут петь и улыбаться все вместе, ходить туда и сюда, что-то вытворять руками, говорить одни и те же слова по-русски, и наконец поклонятся и разбегутся,

и тогда мы медленно начнем расходиться тоже, и чтобы меня не увидела вездесущая ученица, я надену парик.

и все это в будущем, потому что теперь я думаю, что не могла всего этого заранее не сочинить себе, в эти самые несколько минут первой арии, иначе почему я так мало волновалась, что это может случиться не так.

конечно, и здесь было место для страдающей выдумки: когда микеле и ноэми допели и поцеловались, они разошлись в разные стороны длинной сцены. это было как раз перед первой песней флорана, никто его еще не видел, и флоран выскочил из-за кулис, выставив вперед раскрытую ладонь, и микеле сейчас же подставил под нее руку, и это выглядело картинкой, на которой персонажам подписывают смешные роли: это я, это мои попытки наладить личную жизнь, это мои деструктивные прошлые отношения. такой картинкой, только танцующей и блестящей. ангстовик-затейник в моем лице всегда найдет, чем развлечься.

мы не пошли ни к какой служебке ни за какими фотографиями, хотя после их настоящих гладких лиц и рук, которые не получилось потрогать, страшно хотелось чего-то еще. хоть в мариотт.
но на самом деле страшно хотелось совсем другого.
для такого надо переезжать в париж, овладевать французским, бесконечно тереться возле одних и тех же мест, пить один и тот же кофе, может быть, устраиваться работать туда, где этот кофе дают, и однажды воспользоваться любезно предоставленной судьбой возможностью этот кофе дать, и так долго, долго, долго,
но оттуда недалеко до плаката на стене однокомнатной квартирки, которому ты красишь губы, а потом поливаешь лаком для волос отросшие до приличия волосы и поджигаешь себя в аэропорту, откуда тот, ради кого ты изначально все это проворачиваешь, улетает в корею, или в итальянскую чериньолу, или в москву на концерт. к этому моменту твоя семья давно разрывает с тобой отношения, твои умные друзья отписываются от тебя в инстаграме, твои тексты лежат недописанными, потому что –

И ЭТО ПРАВДА –

тяжело и неловко и, кажется, незачем писать что угодно, с трудом и по нескольку раз формулировать какие-то свои соображения по поводу ранней жизни того, кого ты не знаешь, в итальянской чериньоле.
это и так-то всегда тяжело и неловко, и приходится постоянно проводить скучные ритуалы, с трудом и по нескольку раз формулировать: зачем это делается, если не для восстановления истины, – и так образ героя удается чуточку затуманить. главное не переборщить, чтобы не только со стороны, но и самой в процессе не показалось, что он потерял сходство с оригиналом, перестал быть оригиналом. потому что здесь другая загвоздка: зачем это делается, если герой не тот, а другой, непонятно какой, про кого, а стало быть, для кого это пишется.
а когда ты почти что трогаешь героя за гладкую руку – все по новой.

но хорошо все равно. я подпрыгивала, выбрасывая вперед ступню с натянутым носочком, до самого порога вагона метро.

я хожу туда, чтобы проверить и убедиться, что микеле хорошо себя чувствует, вот как. и за мое прилежание половину чудовищной суммы за оперетку мне разрешают скостить.

@темы: тексты, проза, оперетка, нет, я должен танцевать!, музыка, завещание крессиды