02:07 

he only yells or grunts because he cannot produce divine harmony

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
у нее всегда становится очень страшное лицо, когда она кричит. я всегда боюсь, что она меня ударит.

она намного скорее меня (через несколько дней скажет: потому что я боюсь, что ты затормозишь, как я), и я удивляюсь, в какой цейтнот и ужас это меня обрушивает – я начинаю хотеть сделать себе больно, осознанно (взять со стола нож и ткнуть в руку – не буду этого делать, потому что это переведет разговор куда-то еще из риторической плоскости, а я не хочу) и неосознанно (сказать: "двести сверху, если не скажешь ни слова", швырнуть на стол две хрусткие бумажки и показать маникюрше пальцы, иногда мне страшно, что они воспалятся и от меня придется отрезать кусок).

связано ли это с моей ебнувшейся тактильностью? делаю ли я себе больно потому, что русалочковая боль в ногах заставляет меня вспомнить о существовании ног?

я не понимаю реального времени. я торможу? я бегу со всех ног к краешку нервного срыва? я делаю достаточно? я не делаю ничего? я всегда могу делать больше? где граница дел? там ли, где граница сил?

я испытываю ПАНИКУ от несоответствия условию. которое не имеет ко мне никакого отношения. которому мне вообще не нужно соответствовать.
возможно, именно поэтому я только дистанцируюсь от дела в целом.

подписала у АВ заявление на курсовую. я уже писала здесь что-то? как я восхищалась ей – и тем, как она далека от моей школы, а я все же восхищаюсь. мне хотелось поехать с ней в средневековые ебеня и петь ей там фолкеров про ветхий завет, понимать ее шутки, смотреть на нее понимающими глазами, это было самое близкое к ароновне, что я почувствовала за три года, хотя я очень и очень старалась.
я знаю всех троих ее детей, потому что они учились в моей школе, просто у них другая фамилия.

на ее лекции вдруг:
я испытываю панику от несоответствия услови/ям. котор/ые не име/ют ко мне никакого отношения. котор/ым мне вообще не нужно соответствовать.
возможно, именно поэтому я периодически испытываю желание дистанцироваться от дела в целом. убить себя.

маменька пришла с утра в комнату и протянула пригорошню презервативов, мол, тебе нужнее. я едва не прослезилась.

новый ежевичный шип так в меня вонзился, что потом до вечера периодически вскрикивала, как яков от веселящего зелья, и вынуждала людей слушать меня. мысли как гнойники лезут. воспаляются и болят. еще больше от того, что люди вокруг думают иначе. но я скучала по этому чувству. я всегда по нему скучаю.
показывала мысли девицам, чтобы они горели тоже. они горели тоже. люблю смотреть, как людей дергает от того, что буквы ходят по кинкам.

ЛК пришел на семинар с андеркатом примерно грейвса и чемоданом примерно ньюта. чемодан несколько раз звонко расстегивался.

ночевала у Д. мы врубили телевизор и случайно попали на самое начало фильма "практическая магия", который Д в детстве засматривала до дыр, и я вместе с ней. там сандра баллок и николь кидман играют сестер-ведьм. мы сидели с ногами на диване с банкой пралине из баскин роббинса на двоих и разбросанными по покрывалу моими и ее книжками про гарри поттера.
это был хороший вечер.

ночью я вдруг выбесилась и рассказала в интернет всяких нелицеприятных вещей про себя, сопровождая их картинками с эзрой миллером, чтобы люди точно прочли.

во второй просмотр залипание на сцены в подворотне прошло – смогла заценить, как грейвс напирает на только ты можешь спасти этого ребенка.
только я могу спасти этого ребенка.
надо на шее такую татуировку сделать.

однажды ночью мне приснилось крупным планом лицо мистера грейвса, который бил себя по щекам и носу, пока у него не пошла кровь носом. он продолжал бить себя, и обливался густой красной кровью, и открывал рот, чтобы продышаться сквозь кровь. был широкоформатный кадр с расплывчатыми углами. все это было очень красиво.

вечером Р вернулась, и мы хорошо провели его, а ночью посмотрели "хорошо быть тихоней". у меня сезон отсчета фильмов по не вполне ясным причинам начинается в июне, и это был первый фильм сезона 16/17, и он мне не понравился, то есть так, ничего особенного, о чем я тут же в довольно патриковской интонации сообщила Р.
когда вторая сцена в тоннеле погасла, и под боуи продолжились титры, мы лежали в темноте под толстым шерстяным пледом с бутылкой вина, и я вдруг расплакалась. плач набирался во мне весь фильм – я вообще часто и много плачу, когда что-нибудь читаю или смотрю, – но этот был прямо-таки выдающимся плачем. я немножко полежала щекой на гладком боку бутылки, потом сползла вниз под плед и продолжила рыдать уже там, звучно всхлипывая, пока Р гладила меня по волосам и успокоительно шипела мне в ухо.
я лежала и не хотела выходить из фильма. фильмы специально дают нам хорошие, правильные слова, которые не нужно применять только к их героям, их нужно применять к самой себе. я лежала в своей любимой холодной комнате на собственной кровати в окружении книжек и очень красивых серых штор и понимала, что то, что так звучно отозвалось во мне во время просмотра, ни за что там не останется, что сейчас я засну и проснусь в своей любимой холодной комнате и продолжу делать все так же, как накануне, потому что чтобы меняться, нужно все время держать в голове мысль или иметь в голове цель.
я не помню, умею ли я так делать.
и в то же время мне было так удивительно хорошо. потому что я первый раз за долгое время плакала не от стресса во время ссоры, а от мыслей, от переживаний.

с полутора пар нас отпустили на нонфикшен, и мы пошли.

саша слово в слово рассказала мне мои эмоции от недавних моцартов, только про моцартов в две тысячи тринадцатом году, про который Р все эти годы говорила с полыхающими глазами.
в марте две тысячи семнадцатого нужно идти втроем, чтобы дружно убедиться, что теперь-то все по-настоящему плохо.

в ночи пила на кухне вино и слушала college of st. joanne. некоторые тексты в сочетании с музыкой воистину розенбаум. но в отличие от арбениной не вызывают нервного дергания щеки – вызывают в памяти блестящий снег и мелко порубленные овощи с солью и перцем и чувство неостановимого постоянного потока счастья, какого больше никогда не было.

на выставке рафаэля было очень много людей и один из них – мальчик с каштановыми локонами до плеч и тонкими ногами, я пошла за ним довольно неловко и смотрела, как он долго приглядывался к автопортрету, потом его фотографировал, и когда чуть поворачивал лицо, был абсолютной копией автопортрета. я ничего не сказала и поэтому не поняла, кто из нас был больше этим обстоятельством удивлен.

одни и те же песни, и мчаться через черный город под них изумительно грустно.

поехала в музей к трем. девица набрала материала на лекцию, я ей все перечеркала, мы вместе придумали осмысленный маршрут, и в конце она сказала теперь я наконец понимаю, о чем говорю.
я перестраиваюсь с понимания ценности найденной информации на понимание ценности сюжета.
я отлавливаю бессмысленности и могу это объяснить.
я веду себя, как мои молодые учителя, и при этом не травмирую учеников.
в мусейоне, где у первогодок не было никаких занятий, встретила одного. он пришел сам и полдня копался на сайте музея в поисках хороших задачек для квеста. что за дети.

я все равно очень сильно от этого устаю, почти как от семинара, как от экзамена, к которому хорошо подготовилась. нужно час усиленно думать. после приходится пить сладкий кофе.

прекрасный миллер того возраста, который я ненавижу, когда подтекаешь треснувшей головой, так было однажды очень давно. белые футболки и плоские животы.

я проснулась по будильнику (название разбуженная волками – единственный плюс песни, здравствуй, арнхильд) и почувствовала такой страх, тоску и стыд, что свернулась под одеялом и пролежала там еще восемь часов, держа себя за колени.
оно первый раз победило.

другие люди находят в своих страданиях стимул для творчества – подумала я и укусила себя за руку.

СИНИЙ КАМЕШЕК
– у вас не найдется простого карандаша? – спрашиваю я у администраторки в центре, где иногда занимаюсь йогой. она кивает:
– да, конечно, – оглядывает стаканчики перед собой. между нами высокая стойка, так, чтобы клиенты не видели ни стаканчиков, ни компьютера, ничего из ее рабочих инструментов. только ее милое лицо.
– только ручки, – бормочет она и раньше, чем я успеваю ее остановить, поворачивается на своем вертящемся кресле и достает с полки шкафа тяжелую коробку с канцелярией. она ставит ее на стол, и я вижу ее – большая, в ней упаковки ручек и линеек, но никаких карандашей. мне кажется, что я роюсь в чужих вещах. почему я вообще попросила у нее карандаш? потому что она дала бы мне синюю ручку, синей ручки достаточно, чтобы очень сильно расстроиться, я не хочу никого беспокоить, я хочу остановить ее, но теперь это неловко. она встает и находит в шкафу потрепанный пенал, выцветший из зеленого в сероватый. мне кажется, что я роюсь в чужом грязном белье. я не должна была этого видеть. я виновато улыбаюсь. она не видит этого – между мной и ее склоненным лицом ее длинные тяжелые локоны, рукой с блестящим колечком на пальце она перебирает содержимое пенала.
– ни одного простого карандаша, – жалобно говорит она и наконец смотрит на меня.
– это неважно, – быстро говорю я. – простите. любой.
она виновато улыбается, наугад достает карандаш из пенала, улыбается снова.
– кажется, этот простой, – пробует его на листке для записи и отдает мне.
это хороший острый кохиноровский карандаш.
он синий.

мало что радует меня сильно, как тексты, но это же задевает меня, потому что я связываю себя с их написанием.

прошло ровно семь лет, и это не были семь лет несчастий, но я очень боюсь начать это так видеть.

я веселилась: мое желание контроля очень выборочно, я пускаю на самотек все, что касается чувств, восприятий и тем более телесности, пусть оно само себя решит, а я пока займусь контролированием внешних процессов, которые вообще от меня не зависят.
возможно, я позволяю себе сильные фандомные чувства, потому что могу их контролировать. еще в фикшене чувства изначально не просто так, а во имя великой цели, к финалу обязательно во что-нибудь сложатся. то ли дело в моей жизни.
это может быть очень верно, сказала госпожа С.
я помолчала и отчетливо увидела себя сидящей на круглом табурете у стойки бара из толстой дубовой доски. бармен, двойной грейденс, пожалуйста, мне нужно забыться.

решилась прочесть письмо, и там было: знаю, что тот, кто учился в --, на всю жизнь пропечатан желанием неформального знания и чувством несовершенства всего остального окружающего мира – таскаю с собой это предложение три недели и вставляю его куда ни попадя – некоторые вещи здесь в остальном мире надо делать просто тупоу вас хорошие способности.
ничего лучше написать она, конечно, не могла.
я недовольна тобой – я понимаю тебя.

ночью ложилась на пол и слушала "спрятаться и скрыться" серебряной свадьбы и мужиков, которые стучат по железным мискам, мазала под носом чайным деревом, так что кожа зашелушилась.

смогла прийти и рассказать все, что знала, волнуясь, но не очень, шутя на каждом слайде, мясная тошнота, все уродливое и неровное, и как важно было это сделать.

серебряный плесневелый бидон для воды.

не обязательно выкладываться на все сто пятьдесят? нет. обязательно. для меня. но никто другой не убьет меня, если я не сделаю этого.

расстаивалась сильно, но не оглушительно.

все закрутилось без меня. была немножко порпентина в жилете из разваливающейся полосатой ткани, большую часть дня провела в кабинете трапковой, которая в тот момент летела из америки, горами печатала и сворачивала буклеты, носила их туда и обратно, взволнованно бегала, вела соцсети, там никто ничего не лайкал, я беспокоилась, когда к середине дня добралась до главного здания, оказалось, что все, кто лайкал, пришли туда и увлечены процессом, во всех залах стоял ровный приятный гул, девочка в шляпе рисовала с детьми, девочка в колготках клеила мозаики со взрослыми, меня благодарили, что пришла, обнимали и радовались, в середине дня раз – и сбежала

шесть часов и два антракта мучалась от голода и была так счастлива. ирландская музыка и полуночные прогулки. сидели в последнем ряду партера, и герои то и дело пробегали в проходе за нами и кричали свои слова так, что те почти оседали у нас на плечах. икар взвизгивала и хваталась за мою руку, и пересказывала мне филологические детали.
молли кутепова запустила руки в кошмарные рыжие волосы, и так было нужно и неловко было заплакать.
смешно мне так любить театр, если еще несколько лет назад дважды там заснула и не можешь назвать наперечет пять спектаклей.

крикнула в проход: он хочет убить ее, но она убивает его!

сколько тропических лесов мы уничтожили, моя маргарета!

никто не ненавидит меня больше, чем я себя ненавижу – меня вообще никто не ненавидит – меня не за что ненавидеть, что плохого я сделала – что я сделала, что меня даже не за что ненавидеть?

мужчина стоит в другом углу вагона, в модно вытертом пальто и модно уродливом шарфе, я смотрю на его ноги, люди расходятся в стороны от запаха, мне это кажется невежливым, и я не могу поднять глаза, чтобы увидеть, как шелушится и гниет у него лицо – я думала об этом двое суток и не могла перестать.

@темы: artorian, 57, college of st joanne, вы поступили в лучший вуз страны - says the whisper behind you, кино, музыка, налей себе ещё немного экстраверсии, тексты

URL
   

комизм тотальности мелочей

главная