Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
16:56 

два корабля / боюсь

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
1

женщина со скрипкой и темно-рыжими локонами улыбается, играя вступление к двум кораблям, радостно, дирижер бьет ее по смычку – взмах руки, у женщины напряженное хмурое лицо без улыбки.
все это случайно снимается камерой и попадает на большой экран позади оркестра.

глеб с постаревшим лицом, предпринимающий попытки вертеть микрофонной стойкой, не очень, правда, настойчивые – чаще он просто стоит в красивом хиазме, закинув ее на плечи.
на нем весь концерт очки с откидывающимися круглыми темными стеклами, и иногда он опускает их, но чаще поет с поднятыми, и тогда похож на мертвого микки мауса.
на чудесах – боже мой, бог мой – весь тот же самый, глаза круглые, голубые – круглые радужки, сами глаза неважно что, та же мимика, та же пластика, так же тычет пальцем – только теперь в аркадина.
(поняла, что на припеве ковра на ковре вертолете мимо радуги мы летим а вы ползете чудаки вы чудаки – молодцы пою как оригинальный текст и удивляюсь: че он молчит?)

спел – подряд! – абордаж и в такси, и мне показалось, что я вывернусь горлом наружу, если буду и дальше пытаться так орать слова.
потом думала – это же песни про одно и то же, только с разницей в пятнадцать лет – и унывала.

кто там за кадром? ты знаешь, андреич?
– я знаю. и ты знаешь. и они вон знают.
очень громко поет дальше.

бесконечно лез к аркадину, всовывал микрофон между своими и его губами, тер его по плечу, все фотографировали на телефоны.

к С подскочил кривляясь:
мама это правда?
С трясет головой над гитарой.
мама это правда?
С трясет головой над гитарой.
мама я опять живой!
С трясет головой над гитарой от смеха.
но правда живой. это удивительно. усталый но и радостный шагает по траве (нас изнасиловать несложно, мы его слишком любим).

честно переставала орать всякий раз, как он говорил молчи и заткнись и рот закрой – за концерт набралось раз шесть, не считая серого неба. очень много было еще про жизнь, которая длиннее не становится, но как будто и не заканчивается – и это так же страшно и неясно и тягуче безвыходно, как смерть сама. заткнитесь, завалите ебала, когда же вы уже нас покинете – так и пел два часа.
все хлопали и плясали.
кто-то из зала крикнул ему:
– а сам-то?!

на первых двух песнях придумала, что все это история, и надо за ней следить.
потом забыла.

на опиуме и как на войне стояла, скрестив руки на груди, молча, следила за ним, он выглядел страшно уставшим – мне казалось, что от этих двух песен, но может быть, он все время так выглядел, просто до этого я скакала и не замечала.
в припеве перепутал слова.

вас никто не отпускал, – рычит в конце, после я буду там.
поет собачье сердце – кульминация здесь – смотреть, как тысяча взрослых дядек дергают руками с бицепсом и рокерской козой под чтение вслух булгакова.
братцы-живодеры за что же вы меня (тут окончательно сорвала голос)

надеюсь, не ужасно напугала ярви – напрочь забыла, что когда сталкеришь людей, они обычно об этом не знают.

2 (тут больше текста, потому что я сразу взялась его записывать, нипочему еще)

получилось совсем иначе – я с самого утра знала, что будет вечером, и в мартенсах в промокших синих цветочках по глубоким снежным лужам было хорошо, отлично.
раз – и пары закончились, я рассуждала о благородстве, нас задержали тут, потом там, потом женя прижала меня в женском туалете с разговором про феминизм, потом галантный дурак обиделся или нет, что я с ним не разговариваю, его арабский друг в рамках рокайльных традиций загородил мне дверь, потом мы бежали по лестницам, поскальзывались на льду, я взяла в старбаксе ведерко кофе с надписью моцарт, мы пробрались внутрь дворца, как внутрь аэропорта. там были советские мозаики, мраморные полы и широкие зеркала. мы нашли среди всего этого свои места и даже увидели сцену.
два часа вместо трех. если вычесть антракт – даже не два с половиной. на десятой минуте я заметила слева в нашем ряду девочку из музейных. она подошла поздороваться в антракте. ужасно. я даже есть при них еще опасаюсь. а на мне были бархат и блестки и идотическая ухмылка.
большая часть была скучная. я иногда разбирала целые фразы – про тишину в четырех стенах, или про любовь, или про разлуку. но шло быстро и бодро, и все были в красивых платьях, и ловко перебегали из одного конца длинной сцены в другой, и нежно брали за лицо людей из оркестра. был удивительный человек, который из совсем низкого голоса доставал совсем высокий и наоборот, но его не показали близко. была песня, которая ко мне приклеилась на следующее утро. и когда объявили антракт, я удивилась. микеле они все это время держали в черной коробке и не выпускали, чтобы никто раньше времени не разбрелся, так мне казалось.
после антракта пел стареющий мужик, все ему хлопали и качали над головой телефоны со включенными фонариками – он, видно, пел раньше в нотрдаме. потом мужик замолк и сказал спасибо – они все говорили спасибо по-русски, с разными акцентами и интонациями, по большей части очаровательно. и продолжил: мой друг микеланджело.
мне не было страшно. я, в конце концов, так и не увидела ни одного лица в лицо.
но он выпрыгнул на сцену сзади, и я вскрикнула. загорелась красная надпись моцарт, пустое ведерко от кофе уже полтора часа стыло в мусорном ведре, вот он был на авансцене и начал там петь, и я произносила вместе с ним все слова. странно было без возмущающихся голосов из канона, вообще было странно. но я произносила слова вместе с ним, и было хорошо, отлично.
потом он убежал, высоко вскидывая ноги в кожаных штанах.
и вышел лоран.
и тоже начал петь.
и было плохо.
потом он расцеловал зал, они опять поменялись, и на экране, где до этого были цветные пятнашки с лицом микеле пятилетней давности, стали распускаться огромные красные розы, и было понятно, что сейчас будет. он опять вдруг оказался перед оркестром на середине сцены и запел –
и я четыре минуты, или сколько там это длилось, никак не могла начать произносить слова, потому что у меня получалось только вдыхать, как когда собираешься заплакать, но не получалось ни заплакать, ни выдохнуть.
у меня есть несколько однообразных переживаний, связанных с опытом, которого в моей жизни никогда не будет. когда глеб рудольфыч год назад стал отвечать на концерте на вопрос про пинкфлойд, я вдруг поняла, что пинкфлойд возник у него в жизни так же, как у меня в жизни возник глеб рудольфыч. старш_ая показал_а. это просто хорошее совпадение – я люблю совпадения. еще через это совпадение я как будто получаю маленький кусочек его опыта, которого у меня нет. потому что в мои семь Д вместо стены показала мне страшный мультфильм про кота-детектива.
я даже в молескин тогда об этом всем написала.
и нечто похожее (но намного более материальное, и контрастное, и грустное) случилось в эти четыре минуты. когда микеле дожил до припева и вместо того, чтобы петь голосом моцарта о том, как тяжело моцарту, страшным голосом закричал о том, как тяжело ему самому, я вдруг поняла, что вот это – самое близкое к топору юджина, что будет в моей жизни.
в самый тоскливый момент, в проигрыше перед последним припевом, он вдруг еще несколько тактов перебирал ногами в полупоклоне. как будто бежал на месте. весь свет был на нем, когда не мигал нам в лицо. он никак не мог выбежать из круга.
я училась петь не очень долго, но я знаю, когда ты злишься на свою мамашу, или обижаешься на учительницу, или когда тебе просто так плохо, ты не можешь ничего петь хорошо. и нарочно поешь громко, чтобы никто не заметил.
никто не заметил.
все стали жутко аплодировать, свистеть и фотографировать на телефоны.
потом он убежал, высоко вскидывая ноги в кожаных штанах.
и вышел лоран.
и стал петь песню с названием так хорошо, что плохо.
и было плохо.
Р взвыла что-то и уткнулась мне в плечо – в малиновый бархатный пиджак французского пидора, и у меня болело горло от того, что я не могла дышать и заплакать, и я легла грудью на перегородку, чтобы выдавить из себя выдох. лорану было хорошо, отлично, вовсе даже не тяжело. он содрал с себя пиджак и остался в блестящем черном жилете с треугольным вырезом на голое тело. текст этой песни я тоже хорошо знала. лоран пел, как ему отлично и какой он отличный.
он спрыгнул вниз, пробежал перед первым рядом и поцеловал ручки дамам.
они, блядь, понимают, что они сделали, спросила я у Р и не услышала, что сказала.
так вот и прошло. я ждала этого вечера сколько месяцев.

я хотела, чтобы когда я выйду, он стоял на углу, чтобы я могла сказать: можно, я задам вам один вопрос? вам ведь очень плохо сейчас?
я опять чувствовала это не свойственное мне желание спасать других людей. (я без особенных доказательств своей правоты считаю это одной из наших с месье локонте общих черт) я хотела сказать ему: arrete, пойдемте прямо сейчас пить с нами, порадуемся немножко, это же москва, и я с самого утра так ждала вас.
мы с Р сели в метро, доехали до чистых прудов, шли по расширившимся тротуарам, и я выкрикивали эти фразы по кускам. мы залезли на жердочку в бурбоне и напились сидром и ромом.
потом дошли до моего дома, разговаривая со всхлипывающими интонациями на смеси английского и французского.
я сказала, что нужно сейчас же ложиться спать, и вместо этого час говорила на кухне с отцом про всю эту тягучую безвыходность, про которую я думаю каждый раз, глядя на микеле.
у него ведь правда нет никакого выхода.
эти веселые телевизионные разговоры из 2009, когда он улыбается и блестит глазами и говорит, что это переходный период – он, мол, страшно рад, что оказался здесь, но свою жизнь хочет посвятить не этому, а теперь он станет писать альбом, comme un artiste, он же артист, самый настоящий художник.
такие же разговоры еще пять лет и никакого альбома.
потом у сальери забрали буковку ф в русской транскрипции, и вот он уже не говорит об этом.
сейчас он занялся другим проектом. если тимео (что на латыни значит я боюсь) выстрелит, к концу этих гастролей микеле будет пятьдесят, и дальше он будет только выходить на сцену государственного кремлевского дворца, где стареющие дамы в люрексе будут махать ему фонариками. если тимео не выстрелит, вряд ли будет лучше.
даже если он выпустит свой альбом, сказал в этот момент отец (нашла с кем поговорить, как будто он сам недостаточно помнит о смерти), что дальше? ему сорок два и он выпустил дебютный альбом?

@темы: нет, я должен танцевать!, музыка, велком ту наша машинка, акробатцы

URL
Комментарии
2017-01-02 в 22:33 

А для чего вы сталкерили Ярви, можно спросить?

URL
2017-01-05 в 20:37 

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Гость, ни для чего,
я просто внимательно читаю людей, которые мне интересны, и иногда нахожу какие-то вещи, которые не искала специально, фотографии, старые аккаунты на прозе.ру, все такое

URL
2017-01-05 в 21:00 

А, то есть она вам нравилась?

URL
2017-01-05 в 21:03 

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Гость, и сейчас нравится
просто первый адекватный текст по агате, который я нашла, был её

URL
2017-01-05 в 21:06 

Понятно, спасибо.

URL
   

комизм тотальности мелочей

главная