udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Мали ложится в больницу утром во вторник.
до этого она неделю ложилась на кафель в кухне – красный с белыми уголками – и говорила, что ни в какую больницу она не согласна. ни в какую не соглашалась. ни в какую. она перестала завтракать и обедать. вместо этого тайком от Агаты и Рема наедалась хлебом по ночам. утром Рем не находил хлеба для своих бутербродов и возмущался. Мали возмущенно визжала: нечего пить по ночам! сам небось съел и забыл! Агата одинаково укоризненно смотрела на Рема и на нее. и все повторялось заново. на третий день Мали перестала разговаривать. тайком от Агаты и Рема по ночам она разговаривала сама с собой. потом она перестала мыть голову. но этого никто даже не заметил – волосы у нее были прямые, но жесткие, их было много, и за оставшиеся три дня они не успели засалиться.
у Мали на верхнем веке, спрятанный в надежном месте под челкой, вспух и воспалился красный волдырь. Агата взяла ее к доктору, и доктор сказал, что ей нужно во вторник утром ложиться в больницу, дышать усыпляющим глазом и выворачивать веко, чтобы его разрезать и заново сшить. Мали, разумеется, страшно взбесилась. она никогда не слушала людей, которые говорили, что ей что-то нужно. Агату и Рема она поэтому тоже слушать не собиралась. но утром во вторник неожиданно оказалось, что и они ее слушать не собираются и положат ее под нож. это было что-то новенькое. она бы даже удивилась. если бы не была так зла.
теперь вот она сидит на койке с натянутой на дурной матрас мерзкой зеленой простыней, переводит взгляд со стены, выкрашенной в цвет поросячьей блевотины, на дурацкую белую раковину со следами ржавчины, и потом обратно на стену. стена не несущая и короткая – короче, чем койка. коек в палате всего четыре – две, на одной из которых сидит Мали, слева от недоделанной стены, и две справа. на двух правых тоже сидят.
Мали принципиальная, но не тупая – раз уж она здесь оказалась, продолжать молчать и не жрать ничего, кроме ночного хлеба, не имеет смысла. поэтому она познакомилась с соседками сразу, стоило Агате и Рему выйти за дверь.
ближе к стенке сидит Рейна. у нее пышные рыжие волосы – не копна, как у Мали, а именно пышные, они вьются и такие тонкие, что Мали со своей койки не может разглядеть ни один отдельный волосок. только на щетке, которая лежит у Рейны на тумбочке и которой она каждое утро сто раз проводит по волосам. но сейчас Мали щетку не видит. еще у Рейны толстые ноги и большая грудь, и Мали ей страшно завидует. потому что часто, когда она не смотрит в зеркало – а Мали смотрит в зеркало редко, – она представляет себя очень большой, потому что нельзя быть маленькой с ногами-палками и руками-палками, когда ты столько всего чувствуешь и столько всего хочешь делать. и если она случайно видит себя в зеркале, то страшно злится. потому что если ты представляешь себя не такой, какая ты есть – это значит, что нужно что-то делать, чтобы стать такой, какой ты себя представляешь. но пока зеркал рядом нет, Мали вполне достаточно того, что она представляет! короче говоря, она хотела бы ноги и грудь как у Рейны, и большие пальцы с овальными ногтями в больших серебристых кольцах, как у Рейны, и мозоли на пятках от хождения босиком – они у Рейны какие-то очень увесисто розовые. Мали ходит босиком сколько себя помнит, но у нее никогда таких не было.
Рейна сидит по-турецки, положив свои прекрасные пятки себе на ляжки, и слушает дисковый плеер. у Мали был такой, ей его отдала Агата, но Мали его случайно сломала, а новый ей не купили, потому что купили другой, маленький с одной кнопкой, какой не сломать. Рейне нравится музыка, от которой у Мали сводит зубы – она слышит немного даже через стену, – потому что там все тоскуют. Мали терпеть не может тосковать и когда тоскуют другие. надо признать, Рейна совсем не кажется тоскующей. даже когда у нее из ушей торчат наушники ее тоскливого плеера, а изо лба катетер.
Рейна попала в больницу, в одну палату с Мали, из другой страны. она не могла приехать на поезде, потому что нужно было добраться быстро, поэтому летела на самолете. Мали никогда не летала на самоелете. Рейна до этого тоже. она пошла гулять во дворе своего дома на окраине маленького города, и человек вышел из другого двора и выстрелил ей в лицо из пистолета. он сказал: я в тебя шмальну, и мне ничего не сделают. после того, как выстрелил, и это было ужасно глупо, потому что если бы он сказал до, Рейна, может, успела бы убежать. и ему ничего не сделали. а Рейне сделали пять операций. пуля прошла через глаз насквозь и застряла за два миллиметра до мозга, и за пять операций ее так и не вытащили.
напротив Рейны лицом к ней и Мали сидит Луша. у нее тонкие волосы странного серого цвета, собранные в хвост, и такие же веснушки, как будто она прыгала через костер. Луша грызет ногти на руках и обдирает руками ногти на ногах. она невысокая, как Мали, но широкая, и у нее тоже толстые ноги, и Мали ей тоже завидует. но только за ноги. в остальном Луша ей совсем не нравится. у нее кошачье имя, но она похожа на мышь. и говорит тонким визгливым мышиным голосом. она, наверное, сама это понимает, потому что ее историю Мали рассказала Рейна. два месяца назал Луша перестала видеть краем левого глаза. не левым глазом, а только краем. машины слева появлялись внезапно, и люди тоже как будто впрыгивали в картинку, а справа выходили медленно и степенно. Луше было очень забавно на все это смотреть. она не стала никому говорить. ей было особо и некому. с друзьями они такое не обсуждали, всегда находилось что-нибудь поважнее, да Луша до этого никогда и не думала, что могла бы долго интересоваться чем-то таким бессмысленным. смотреть, как тебе в глаз впрыгивают люди. что за ерунда. то ли дело смотреть на Яна на первой парте. или на дядьку, который согласился купить пива. тут уж не очень важно, впрыгнул он или не впрыгнул. хоть бы раком на карачках, если ему так хочется. так вот, она не стала никому говорить, а потом перестала видеть всем левым глазом. тогда пришлось сказать, и ее положили в больницу. Луша раньше никогда не лежала в больнице и не бывала так близко к центру города. у нее отслоилась сетчатка, и врачи говорят, что это теперь навсегда.
Рейна еще сказала, что к Луше приходит мамаша. мамаша считает, что Луша должна есть мясо, чтобы выздороветь, и приносит ей теплые котлеты в кастрюле. Рейна и Луша отлично понимают, что это бред, но котлеты всегда съедают. здешнее лучше не есть, сказала Рейна. Мали не стала говорить им, что никогда не ела котлет.
они больше ничего ей не рассказывали, но Мали сразу все поняла и вообразила, как было.
однажды мамаша Луши принесла ей теплых котлет, погладила ее по головке и ушла. тогда Рейна с Лушей съели котлеты. потом они пошли в столовку и выпили там компот и пальцами выковыряли ягоды. Мали звонко прихлопывает комара у себя на руке. от комара по руке размазывается красное пятно, и она щелбаном сшибает его на простыню, а с простыни ногой стряхивает на пол. короче, они выковыряли ягоды, потом вернулись в палату и долго трепались. потом пришла медсестра и сделала какие-то медицинские дела. Мали прочитала на листке с распорядком дня, что медсестра приходит каждый вечер, но она сама только оказалась здесь, поэтому еще не знает, что именно она делает. короче, медсестра пришла, потоптала-потоптала, пощипала-пощипала и свалила наконец. и тогда настало время ложиться спать. по распорядку еще должен был быть перекус перед сном, но Рейна сказала, что все медсестры хотят как можно скорее разойтись по домам, поэтому кефир и печенья выдают прямо за ужином, только чтобы их получить, надо приходить раньше всех, а они с Лушей не хотят, чтобы их строили. и потом… Мали прижимается подбородком к собственному плечу и долго сосредоточенно выдавливает прыщик. он вскочил жутко неудобно, приходится вывернуться и долго цеплять его ногтем. наконец он щелкает и лопается, и она удовлетворенно вытирает пальцы о простыню. так вот, потом… потом они улеглись спать, как хорошие девочки, на одной подушке, потому что Рейна давно, еще позавчера утром, обещала дать Луше послушать песню. она и дала, еще позавчера утром, но песня была такая крутая, что они теперь все время ее слушали и даже немножко подпевали иногда. это, конечно, тоскливо, потому что песня, которая нравится Рейне, могла быть только тоскливой, а это значит, что Луше нравится такая же музыка, как Рейне. или это значит что-то другое. это точно значит что-то другое, потому что когда они уже в сотый раз начали слушать эту безмозглую тоскливую песню, Луша повернула голову, которая и так лежала у Рейны на плече, и поцеловала ее в щеку – Рейну, а не собственную голову, ясное дело. и тогда Рейна тоже повернула голову и поцеловала Лушу в губы – она просто должна была, потому что, во-первых, Рейна на полтора года старше, а во-вторых, с Луши сталось бы снести нафиг ее катетер. уж как классно было бы, в первый раз целуясь, выворотить изо лба у Рейны катетер и захлебнуться в ее крови. а так все вышло вполне себе цивилизованно. и никто не сунулся невовремя в палату – потому что медсестры давно разошлись по домам. и от песни все предплечья у них обеих были в мурашках. и оба зрячих глаза – если они, конечно, не сообразили их закрыть, Мали почему-то вообразила, что нет – смотрели в оба незрячих. потому что и Рейна, и Луша оказались в одной палате с Мали из-за проблем с правым глазом. смотрели в оба. и можно было представить, что глаз прямо перед тобой несфокусированно пялится в пространство тебя, потому что обладательнице этого глаза приятно, аж жуть. Мали легко могла все это представить.
чуточку сложнее представить, что делать ей самой, когда настанет вечер, и нужно будет лечь спать и притворяться, что спишь, пока эти две сосутся за недоделанной стеной.
но пока еще день. солнце крепко сидит на своей жердочке. дежурная медсестра в коридоре, тощая усатая старуха с малиновыми губами, сидит на своем стуле. Рейна и Луша сидят на своих койках. а Мали сидит на своей.

@темы: тексты, проза, Королевство