udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Егор с Анкой сидели за столом, друг напротив друга, на простых деревянных стульях, под ними был пол, над ними была лампочка и потолок в побелке, с трещиной, тянувшейся из угла и заканчивавшейся прямо над макушкой Егора. перед Егором на столе стояла чашка с чаем, округлая белая чашка, а перед Анкой стол был чист и пуст, и руки свои она класть на него не стала – скрестила на груди и сидела, уставясь в столешницу.

на дне чашки, в холодном посветлевшем чае, лежал круг лимона.

окон в комнате не было.

зато был балкон – с полчаса назад они высунулись туда, оглядели двор перед длинной девятиэтажкой; одновременно выхватили глазами россыпь белых трескучих ягод на асфальте, под ними – написанное мелком имя, мальчишек, стреляющих в железную горку из пластмассовых пистолетов, иголку от шприца под ближайшей к подъезду лавкой. Егор постучал ногтем по подоконнику и качнул головой:
– прыгнем?
Анка только фыркнула в ответ. тогда они всунулись обратно и задернули занавеску.

пока Егор не видел, Анка злобно зыркала на него через стол. видит праматерь, она ничего этого не хотела, да ничего и не случилось бы, если бы кто-то не трепал слишком много языком. так бы, может, и пролезли без билетов – но ему непременно понадобилось ее закадрить, и заткнуть его не было никакой возможности. Анка уже хотела, праматерь знает, как сильно, цапнуть его за руку, но не пришлось – их схватили за шкирки, обоих, и выставили на улицу, разве что пинка не дали.
– кыш отсюда, – сказал бугай у входа, неоновая лампа страшно сверкнула у него на лысине.
вот и все, кыш не терпит разночтений.
и когда Анка попадет теперь на концерт, да еще в таком виде, никому не известно. в кои-то веки повезло – уши не по ветру, хвост не пистолетом, – так нет, надо было этому влезть и все испоганить.

а теперь уже поздно. вон, и солнце скоро сядет, тогда уж точно ни в какое окно.

этот, правда, быстро понял, чье мясо съел – но не слишком быстро. когда их выкинули, подумал, небось, что ему повезло, мудила. повис на Анке, стал урчать ей на ухо про закрытое метро, про ночь темную, про жизнь голодную студенческую. известно, чего добивался. а когда пришли к ней, сразу обо всем догадался. только поздно было уже.

Егор ковырнул пальцем лимон на дне чашки, подцепил его и плюхнул обратно в воду. Анка напряглась, подобралась вся – а он вдруг другой рукой вылез вперед, через стол, и почесал ее за ухом.

тут-то она вцепилась ему в запястье, и больно. ты, мальчик, может, и сообразительный, но не очень – а ведь и такие были, так что тем более ни на что не рассчитывай.

такие, как ты, только помельче, вроде тех, что под балконом бегали, выбили своими пульками глаз старшей сестре Анки. а слепая не ловит, это всем известно. нет, человек, не видать тебе больше белого света. провались со всеми своими ужимками. теперь, когда заскреблись, вспомнил, умник, про любопытство, а раньше, стало быть, не дошло. времени не было. жизнь одна.

может, оно и правда так бестолково, когда жизнь одна – Анка не знала.

– ладно, – вдруг скрипнул Егор. скрипнул и стулом, и голосом, отодвинулся от стола, подальше от чашки и Анки, и раненую руку прижал к груди, как она. – ладно, сдаюсь. раньше надо было думать, но я дурак, и занавески на балконе, и огонь на плите, и миски для молока у плиты этому свидетели. но ты, раз такое дело, заведи песнь или сказку расскажи. чтобы мне не так страшно было.
Анка сощурилась.
– долго готовился? – спросила она. но она удивилась, иначе бы не заговорила. – песни и сказки – это ты, конечно, загнул, но могу рассказать, как вышло, что ты здесь оказался. видит праматерь, я этого не хотела, да ничего и не случилось бы, если бы кто-то не трепал слишком много языком.
Егор ухмыльнулся краем рта – и видно было, что через силу, что боялся, а все равно кокетничал, мол, ни о чем не жалел. Анка с высоты прожитых жизней видела в нем все насквозь, но – всегда было и будет, – удивлялась слегка и даже почти чувствовала в груди недостаток урчания.

– нас у праматери было сорок семь, и мы вели в обители ту же жизнь, какую ведем сейчас, только избавленную от страданий и неприятностей, счастливее и лучше. мы ни в чем не знали недостатка. всем нам вдосталь хватало душистого молока и сочного мяса и птицы, многочисленной и жирной. так, в сытости, довольстве, любовных утехах, пении и плясках на свой лад прошли миллионы дней блаженного бытия. даже плохих снов мы никогда не видали. ежедневно мы прославляли праматерь. но, полагаю, мы недостаточно чтили ее, потому что был день, когда праматерь не вышла к нам. вне себя от горя, мы причитали. сливается небо с землею, тень на земле сегодня, сердце мое пылает от долгой разлуки с тобою – так мы причитали. наконец отворилась дверь в ее покои, тихо скрипнула дверь, и мы устремились внутрь. о, горе! молча лежала наша праматерь, холодны были ее руки и ноги, недвижна была ее грудь. мы почуяли тление смерти. только одно могли мы сделать, чтобы уберечь тело праматери от печальной участи. горько плача, мы разделили тело ее на четырнадцать частей – но не из ненависти, как некогда брат праотца, а из любви. разделив же, мы съели его и тем уберегли его от тления, – Анка положила ладони на стол и легла на них головой; в свете заходящего солнца напротив ее глаза блеснули желтым и розовым.

– ничего вкуснее мы не ели за всю свою жизнь и изнывали от того, что совершили грех, и еще больше – от того, как хорошо нам было. но скоро поняли, что это и был прощальный ее подарок. напитавшись силой от ее тела, мы, одна за другой, научились принимать ее облик. а приняв ее облик, мы, одна за другой, научились выходить из обители и охотиться. теперь нас в обители восемьдесят четыре, и мы ведем свою жизнь, как раньше, и будем вести ее, пока хоть у одной из нас есть силы выходить на охоту.

солнце зашло – Егор обернулся назад и успел увидеть, как занавеска вросла в стену, выцветшие цветочки на ней слились с выцветшими цветочками на обоях, и балкон исчез, как не было.
сколько-то часов назад, когда Анка привела его к себе домой, то же самое случилось с входной дверью. он уже тогда обо всем догадался – и что сбежать не выйдет, догадался тоже.

в комнате все сделалось темно-серым, даже цветочки перестало быть видно, и Егор с трудом различил очертания кушетки у дальней стены, очертания книжного шкафа слева от себя – что не разглядывал раньше? сколько там красных книг? сколько синих? есть ли там стишки Элиота про котов, которые на него тоску нагоняли в детстве? может быть, надо было учить их? может быть, надо было учить книгу Мертвых? он читал египетские мифы, большую синюю книжку, и спросил об этом маму, а она только посмеялась. мама умерла от рака год назад, он на кладбище ни разу не съездил. может быть, надо было? может быть, это бы его спасло? может быть, его бы ничего не спасло? как он мог узнать ее, ночью все кошки серы. Егор перескочил глазами с книжного шкафа и все так же, с трудом, различил прямо напротив себя округлое ушко чашки и острые ушки Анки, ее округлые лапки и желтые глаза.

потом в комнате все сделалось темно-громким, и он не различал уже ничего.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты