Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
10:06 

еще один новый год

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


(я перезапустила Королевство и очень этому рада)


~11000 слов

@темы: тексты, проза, нет, я должен танцевать!, Королевство

URL
Комментарии
2016-02-01 в 10:07 

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
*
«Приступая к разговору о шутах, я, Отто Хандшпиль, наследственный дворянин, верный короне, не хотел бы допустить заблуждения, могущего бросить тень на мое доброе имя. Предмет, избранный мной для описания, касается меня не более, чем управление Экседрой. С шутами я никогда не встречался, дел не имел и не заговаривал. Стоит также принять во внимание то обстоятельство, что вследствие моей крайней осторожности и суеверности, я, если бы мне и довелось встретиться когда-либо с одним из шутов, приложил бы все усилия, чтобы без последствий завершить эту встречу».
Нужно признать, иногда в человеческих затылках обнаруживаются мысли, сформулированные чуточку чересчур витиевато. Странное свойство таких мыслей в том, что переиначить их совершенно невозможно. Они так же монолитны в мире мыслей, как фуры в мире машин – фуры вроде той, из которой только что выбралась целая и невредимая Ольга. О чем здесь разговор, легко понять тому, кто когда-нибудь играл на сцене. Или тому, кто когда-нибудь перечитывал стихи, написанные им же в четырнадцать лет. Ольга бы поняла. В конце концов, именно ее мысленные монолиты мы здесь обсуждаем. Нет, мы не влезали ей в голову. Мы бы ни за что. Она ведь не какой-то студент Борис, введенный в повествование для одного только его оживления. Нужно снова признать – подобные умственные конструкции чрезвычайно легко материализуются. Это обличает в их хозяевах хороших актеров и страстных поэтов.
Ольга стоит за стойкой и протирает стакан. В голове у нее крутятся, едва ли не звякая, в такт движениям руки, эти несколько предложений. Длинноватых, слишком вычурных, не вполне соответствующих духу эпохи. Когда, впрочем, мамочке было дело до эпохи. Мы знаем – не зря же тряслись весь день по подмосковным железным и не очень дорогам, – что никогда.
— Две двойных текилы.
А волшебное слово?
Это тебе не Климент Иванович.
Интересно, почему они не сыграли трактат? По напыщенности он не сильно отличался от других образцов мамочкиной прозы.
С другой стороны, она вообще не давала им теоретических текстов. Писала их – объясняла себе самой повороты сюжета, – а на них злилась, когда они не сразу уясняли, сколько человек в комнате, где беседуют Тоби, Тобиас, Кристи и Королева Крести.
С другой стороны мужчина ставит стакан на стойку. Ольга выводит пальцем по дереву интонационную кривую последней фразы.
— Повторить?
— Повтори.
В баре пусто. Мертвый час – ранний вечер тридцать первого декабря, у черта на рогах, никакой праздничной программы. Ближе к полуночи подгребет парочка скоморохов посмотреть на президента.
Ольга наливает текилу, цепляет на край стакана лимон. Привычка вырабатывается за две недели, теперь ее не собьешь даже такой чепухой, как трактат о шутах.
— Что скучаешь? — лезет мужик. Ольга пожимает плечами:
— Больше не скучаю, ты же здесь.
Фамильярничать она не боится – из здешних собеседников один из тысячи не поленится разозлиться, а она почти наверняка свалит отсюда раньше, чем обслужит тысячу человек. Разнокалиберный опыт показывает, что большие начальники еще и любят такое. Это слово (как она отвыкла от него за последний месяц) делает вид, что все равны. И позволяет откровенничать, как под утро на пьянке в старшей школе.
Ольга проходила всё это много раз.
– Я ненадолго, – скалит зубы – всё-таки не мужик, мужчина. Для мужика у него слишком модная майка под слишком модным пиджаком и слишком шарфик на шее. Свежая стрижка – ниже бровей всё сбрито под ноль, оставшееся он собирает в хвостик и выглядит современно и нелепо. Они с мамочкой стали бы добрыми друзьями.
Ольга наливает ему еще.
Четверть часа спустя – простим себе это выпадение из эфира, в мире есть вещи интереснее распития алкоголя, – он припадает к стойке рукой с обручальным кольцом и укоризненно смотрит на Ольгу. Она уже знает, что дома у него любимая жена и дочь, в багажнике машины подарки, а в душе дыра. Эта песенка стара во всех вариациях. То, что он к ней не клеится, тоже не ново – хотя, безусловно, приятно. С мужчинами у Ольги сложно, и стереотипами о дальнобойщиках лимит на сегодня исчерпан.
Нет, сегодняшнему явно надо чего-то другого. И Ольга не понимает, чего. И это свежо.
— Я дурак, — говорит он наконец. Ольга поднимает бровь. — И у меня брат есть. Так вышло, что мы когда выросли, долго общались ближе, чем братья обычно, — он ведет рукой по стойке и сшибает пустой стакан. Слушает, как звенит. Улыбается краем рта. — Живете в маленьком городке, учиться, понятно, едете в городок побольше, тут бы и разметало. А мы, как это сказать, работать начали вместе. И двадцать лет еще, даже больше, пахали бок о бок. Всю страну объездили на одной плацкартной полке, — смеется. — Бесили друг друга страшно.
Его что-то грызет – Ольга всё понимает, – только не понимает, что. Все эти штучки с телепатией остались в мамочкиных фантазиях. Он достает зажигалку и крутит ее в пальцах, бессмысленно щелкает огоньком. За стойкой теперь не покуришь. Выходить он не хочет. Рожай давай, время не ждет. Может, он какой-нибудь непростой человек и не говорит о себе, потому что у стен есть уши? Чиновник какой или телеведущий? Ольга в политику не лезет и телевизор не смотрит. Скоро шуты за президентом придут.
Ольге мы помочь никак не можем, но себе почему бы не помочь.
Зря мы, оказывается, уходили гулять по бару – не отошли бы, видели бы, как пиджак из-под стрижки наискосок разглядывал Ольгу и беспокоился. Он за жизнь перевидал слишком много таких, как она – длинных темноволосых девиц с внимательными глазами. Хорошо хоть, у этой рот черным не измазан – наш герой много лет беседует с терапевтом, избавляется от нервного тика при виде черных ртов. И красных ртов. И всяких разных ртов. Любых – когда они округляются, изгибаются, распахиваются, щерятся и вопят: а что вопят, говорить не будем, хотя эта мысль у него в голове – из тех, которые можно ощупать руками. Мы же и так все поняли. Кое-кто сидит перед Ольгой в модно заплетенном шарфике и хочет рассказать ей кое-что, что никогда не расскажет терапевту – и боится, что завтра это вылетит кое-куда. Ему ли не знать, сколько пакостей о нем пишут. Ему не привыкать. А всё равно страшно и гадко будет нечаянно прочитать правду.
Но текилы делают свое дело.
Текилы – они свое дело знают.
— Так вот, цапаться мы цапались, но с кем по-другому? Дело не в том. Он был всегда из чувствительных, мама, помню, боялась сперва, что у него с головой беда, а потом – что не с головой. Звонила мне в общежитие в ночи – Вадик, говорит, вдруг он…
Вдруг повисает тишина.
В баре всё еще пусто, и раскрывший без нашей помощи инкогнито Вадик вцепляется взглядом в лицо Ольги, готовясь пообещать ей закопать ее живьем, если хоть слово… Ольга, пробивающая кулаком крышку гроба – до этого бы даже мамочка не додумалась. Вот что спирт животворящий делает.
Ольга, конечно, врубается, что исповедует кого-то известного – но как объяснить, что ей он не известен вовсе, всё еще не знает. В глазах напротив можно прочесть слишком много журналистских отговорок. Поэтому она просто стучит по горлышку бутылки и поднимает его упавший стакан.
Вадик еще пару секунд буравит ее взглядом – и продолжает изображать человека в пиджаке.
— Короче, тонкой он был душевной организации. Ему, например, кошмары всё время снились. Он пришел как-то сутра, говорит: был во сне с девчонкой, классная такая, вся в черном, мордочка белая – так и сказал, мордочка, – тащит меня куда-то… а я ничего, это же девяностые, денег ни копейки, баб днем с огнем не сыщешь, мы молодые были – ты прости, – так вот, говорит, заводит меня в какую-то кулису, типа в ДК или в театре, я ей юбку задрал, а там ничего. Плоско. И ноги на шарнирах, как кукольные.
Он делает глоток из стакана, но только ополовинивает его. Ольга понимает – будет еще.
— Или тоже – опять, говорит, та девочка, только теперь уже вроде не фарфоровая, нормальная, и волосы короче… берет пистолет и стреляет в меня – и я просыпаюсь – а там опять она, и еще раз то же… сон во сне, знаешь…
Он наваливается на стойку и приближает лицо к лицу Ольги. Пахнет лимоном и алкоголем.
— А один раз ввалился ко мне в комнату посреди ночи, мы тогда были… в командировке, что ли – и говорит: там был комната, вся в зеркалах, а в ней девка – не эта, другая… я тогда этих его девиц, наверное, наизусть знал… комната, говорит, зеркальная – как на аттракционах, я еще дочку в такие водил. И эта девка –она плачет вроде как, он к ней подходит – а у нее кровь изо рта, куча крови… он наклоняется – а там откушенный язык, дергается так, как хвост у ящерицы.
Они замирают оба. И теперь мы здесь, и теперь нам видно – у Ольги лицо такое же, как у него.
Ольга очень не хочет обратно. Даже так, через сон брата пьяного неудавшегося чиновника двадцатилетней давности. Даже если всё это неправда. Особенно если всё это неправда.
Он приходит в себя первым.
— Его так колбасило от них… Я, блядь, как сейчас помню. Нафига я это помню. А тогда веселился. Говорил, мол, ничего. Тебе после них… работается лучше.
Ольга смотрит на него и молчит. У нее не такая богатая история несвоевременных откровений, и ей не хочется начинать.

URL
2016-02-01 в 10:08 

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
— Он живой, — по-своему понимает ее безымянный Вадик. — Живой, делает че-то свое, счастлив вроде. Не знаю, можно ли быть счастливым с таким в голове. Мы не общаемся только. Виделись последний раз в начале года – и еще столько же не видеться бы. Себе дороже. А от этого всё равно мерзко как-то.
Ольга совсем невежливо жрет его глазами. Он кривится и отводит со лба прядь волос:
— Ну скажи что-нибудь. А то что мне, одному, что ли… кишки по проезжей части раскладывать.
Интересная просьба к барменше – собираются резонно заметить все незримо присутствующие в помещении. Но Ольга открывает рот и говорит:
— Я последние четыре недели играла карточную королеву. Причем за всё это время я так и не поняла, что мы, собственно, делали – загонистую эскорт-вечеринку, ролевую игру, психологический эксперимент или, может, артхаусное кино. Нам давали бумажки на подпись, но кто читает бумажки? Мне деньги были нужны. Теперь вот тут зависаю, слушаю всяких полуночников вроде тебя. До сих пор как в несознанке. За месяц сто раз забудешь, как тебя зовут. Театр жестокости, мать его.
Он вдруг усмехается.
— Это я знаю как бывает, — Ольга снова застывает со своей стороны стойки. — А представь, кто-нибудь насмотрелся бы на тебя в таком виде и писал бы про это истории. Типа про тебя.
— И такое было, — кивает она. — Хотя мне-то еще ладно. Я там по большей части тихо сидела, играла припадочную, про меня и сказать-то надо постараться. Нас там четыре девчонки было. Моя героиня – Ольга, а еще Эльза, Агата и Кристи.
Собеседник снова дергается. Что за день сегодня такой дерганый? Но Ольга не удивляется. Ясное дело, всё это по щелчку не пройдет. Пожелавший остаться анонимным собеседник со своими стремными байками приходится ей кстати. Только он, очевидно, очень спешит. Чем еще объяснить то, что он застегивает куртку, а на стойке уже лежат деньги (сильно, надо признать, больше, чем за текилу)?
Точнее сказать – чем еще Ольге это объяснить?
Когда он открывает дверь, Ольга слышит звуки – по улице явно движется компания, еще не завершающая рейд по барам. Ольга берет в руку стакан из-под текилы и говорит:
— С новым годом.

URL
   

комизм тотальности мелочей

главная