udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
под катом тот самый текст, который мы с Мари начали писать еще летом, а потом это стало тяжело, и мы остановились, и он лежал недоделанным довольно долго, и я чувствовала себя из-за этого неуютно.
я торжественно объявляю его готовым.
вообще-то он мне не нравится. мои немногие фанфики должны быть очень логичными, и герои их должны очень красиво разговаривать. здесь ничего этого нет.
зато здесь есть то, чего я никогда раньше не делала с текстом.
например, я писала за чарльза, а Мари - за эрика, и в тот момент, когда сюжет дошел до разговора, никто из нас не решился взять на себя эту ответственность, поэтому мы просто встретились и поговорили через персонажей. мы очень разозлились, перенервничали и не успели собраться, вышло довольно нелепо, но я почему-то думаю, что разговор в такой ситуации в любом случае получился бы нелепым. это как будто греет мне душу.
кусок про убийство кеннеди я люблю так страстно, что читала его вслух обоим родителям.
чарльз соткан весь из потока сознания, эрик стаканы от страсти грызет.

"20.11.1963."
Чарльз записывает на линованной странице дату и выпускает из рук ручку - она медленно, будто нехотя катится по краю стола и падает на ковёр.
Год назад, двадцатого ноября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года США официально прекратили блокаду Кубы. Спустя три недели после разрешения конфликта, который получил в СМИ название "Карибский кризис" и был самой близкой к атомной войне точкой в истории.
Чарльзу хочется ёмких слов, ещё лучше - диаграмм, цифр; тех подсчётов, которые целыми днями делает в своей лаборатории Хэнк. Кажется, сошли бы даже те, что пишет сейчас на доске в кабинете математики новый учитель - по совместительству сильнейший ареометист*. Чарльз ухмыляется: математик, способный создавать вокруг себя защитное поле, невосприимчивое к другим силам - отличное приобретение для школы, полной подростков-мутантов. Наверняка помогает, если какой-нибудь юный металлокинетик решает подложить кнопку ему на стул, пока он раздаёт листочки с тестом.
"Какой-нибудь юный металлокинетик" - как хорошо сыграно, профессор. как будто вы не знаете наверняка, что двигать кнопки в школе умеет пять человек, трое из них - мальчики, один из них - светловолосый и коротко стриженый, только глаза у него оранжевые. Прямо как у Хэнка, когда тот собирается превратиться.
Чарльзу хочется точных наук - они помогают структурировать, - только вот у него никогда не было таланта к математике. Чарльз убил в себе филолога, - так говорила Рейвен, когда узнала, что значит это слово, а он отмахивался: "Мне не нужно учиться читать книги, я делаю это с трёх лет". У Чарльза талант сочинять метафоры - прямо сейчас, сидя за столом, он рад, что не может поднять закатившуюся под стол ручку, потому что ему хочется написать под датой в ежедневнике что-нибудь вроде "конфликт Чарльза Ксавье с Эриком Леншерром стал самой близкой к атомной войне точкой в истории".
- Я знал, что наша любовь может уничтожить мир, мой друг, - произносит Чарльз, глядя в стену перед собой. Не самое объективное изложение исторических событий.
Впрочем, кто говорит о постоянстве времени? Чарльз почти уверен, что должен быть мутант, который может изменять время. Думать об этом странно - наверное, стоит обсудить это с Хэнком.
Хэнк вообще замечательный, думает Чарльз, краем сознания пытаясь зацепить мысли ручки. Если найти в ручке разум, можно приманить её к себе, даже не повелевая металлом. Хэнк в мыслях Чарльза распахивает дверцу американского самолёта-разведчика, приземлившегося прямо за пальмами, и из кабины пилота выползает - ещё один - коротко стриженый светловолосый парень. К счастью, в тот момент Чарльз слишком занят тем, чтобы удержать его сознание и не умереть от боли, поэтому игнорирует даже спину в испачканной влажным песком коричневой кожаной куртке. Он заставляет парня отползти метров на десять вбок, а потом отключиться - прямо возле обломков построенного Хэнком истребителя. Будем надеяться, он повреждён достаточно сильно, чтобы люди не смогли его восстановить. Будем надеться, парень повреждён меньше.
Когда они взлетают над Кубой, Чарльз не может выглянуть в иллюминатор, потому что умирает от боли, и Хэнк - милый Хэнк, - поворачивает к нему голову и умоляюще смотрит, даже не говорит ничего. А дальше случается странное.
Чарльз знал, что сильная эмоция - ярость, отчаяние или радость, - может во много раз усилить способности. Чарльз старается не думать о том, откуда он знает об этом - он просто крепко зажмуривается, растирая под пальцами на виске боль, пока не остаётся ни намека на умиротворение, пока он весь, до кончиков потерявших чувствительность пальцев ног, не превращается в боль. Диапазон расширяется настолько, что ни один человек ни на американских, ни на русских лодках не видит их.
Они летят над Тихим океаном, и Хэнк говорит: оторвались. Мойра, пожалуйста, нам нужна твоя помощь.
Чарльз много думал об этом после. Боль была такой сильной, что он потерял сознание прямо на руках Мойры и очнулся только на следующий день - она сказала, что он стонал всю ночь. Но боль дала ему ощущение тела. Боль, а не баланс на грани со спокойствием.
Чарльз много думал о том, прав ли он был, убеждая Эрика в плюсах баланса.

Эрик. В книгах слишком много слова "Эрик", - Эрик Фромм, Эрик Сати, Эрик Кровавая Секира, Чарльз читает с трёх лет и не может этого не знать. Шахматные фигурки хранят следы его пальцев, хотя Чарльз протирал их замшевой тряпочкой для очков, стаканы от виски хранят следы его зубов, потому что он делал глоток и прикусывал стекло, как будто заедал вкус, а Чарльзу нравилось, поэтому он каждый вечер менял стакан Эрика местами со своим. "Эрик" лежит в выемке между подушками Чарльза, куда он утыкался лицом, выдыхая это, потому что он очень часто думал об Эрике, практически каждый вечер, и можно менять бельё, а можно ничего не менять, можно перестать убираться и позволить кабинету зарасти паутиной, чтобы "Эрик" запуталось в ней и осталось там навсегда.

Ещё одно развлечение - искать вокруг себя слово "Рейвен". Можно читать Эдгара По - воронкаркнулникогда, никогда, никогда не вернётся. Можно просто повернуть голову. Сперва может показаться, что прямых напоминаний о ней меньше, чем об Эрике. Мысль "Эрик" похожа на толстую шерстяную нитку, натягивающуюся между висков, когда взгляд Чарльза натыкается на угол коробки с шахматами. "Эрик" - маленький взрыв в голове, как от мигрени. Есть предметы, которые напоминают об Эрике - и Чарльз по возможности отодвигает от себя эти предметы, как будто убирает в подвал веретёна со всего королевства. Потом он выясняет, что Рейвен - большая проблема, потому что она жила с ним с девяти лет, и ассоциации с ней вызывает всё. Здесь Рейвен поскользнулась и разбила коленку - кровь у нее оказалась почти прозрачная, больше похожая на сукровицу. Здесь Рейвен любила спать, а в эту энциклопедию она складывала листочки из сада, когда Чарльз учил ее собирать гербарий. Рейвен облегчала для него жизнь в этих ужасных условиях, и он должен быть благодарен - об этом напоминают ему все коридоры, все лестницы, каждая комната и картина, каждый квадратный метр пространства. "Спасибо за всё, Рейвен". "Прощай, Рейвен". Спасибо, спасибо, спасибо - никогда, никогда, никогда.

Так или иначе, думает Чарльз, за этот год многое изменилось, нельзя не признать.
Например, Чарльз стал лучше слышать мысли. ("Потому что всё, чего ты хочешь, Чарльз - это не прислушиваться к самому себе", - например, слышит он прямо сейчас. Ох, кажется, это разговоры с самим собой, какой широкий диапазон, Чарльз, аплодисменты Чарльзу)
Например, Чарльз перестал переживать из-за своих ног (это сильно сказано, друг мой) хорошо, Чарльз привык к коляске
(о да, дорогой. Держу пари, каждый раз, выезжая из кабинета, ты надеешься, что твои мёртвые ноги начнут гнить, и ты умрешь от заражения крови раньше, чем от аневризмы)
Например, Чарльз
(да ничего ты не сделал ты ничего не сделал ты только доказываешь самому себе что ты на что то способен)
(а на самом деле - ни на что)
Прошла острая боль, прошла тупая боль, теперь нет вообще никакого чувства по отношению к случившемуся год назад, Чарльз может шутить про Кубу и пить за отмену блокады - Чарльз пьёт больше, чем раньше, - и это не ощущается никак. Как если бы он уколол иголкой колено.
Чарльз очень много думает и очень мало делает - как будто в книге, которую кто-то пишет про Чарльза, за метафорами потерялся сюжет. Чарльз ведет ежедневник, чтобы ничего не забыть - каждый день записывает, что происходит, время приёма лекарств, конспекты уроков, - но не происходит ничего, поэтому не забывать нет смысла. Последним важным воспоминанием остается Куба.
И с одной стороны - думает Чарльз - с этим сложно смириться: в моей жизни больше не произойдёт ничего, достойного внимания. С другой стороны, это к лучшему: мне больше никогда не придётся испытывать столько боли.
боль дала тебе ощущение тела - повторяет голос Чарльза в голове Чарльза , когда дверь кабинета открывается, и входит Хэнк с подносом со шприцом.


1963 – очень насыщенный год.
В 1963 году закрывается тюрьма для особо опасных преступников на острове Алькатрас. «Это ошибка», - думает Чарльз, поправляя галстук, прежде чем выйти, - выехать, но это ничем не хуже, - поприветствовать новых учеников. «Самый опасный преступник все еще на свободе». Чарльзу очень легко подпитывать в себе злость, и он постоянно делает это, потому что это, кажется, придаёт ему сил. А силы нужны ему: в школе уже несколько десятков разновозрастных ребят, ни с кем из которых он не выстроил таких тёплых отношений, как с Хэнком, Алексом или Шоном.
В 1963 году The Beatles за сутки записывают свой первый альбом, Лерой Гордон Купер спит в космосе, СССР с его истеричными воплями о разоружении добивается ограничения ядерных испытаний и попутно делает Кастро героем Советского союза. То, чем занимается Чарльз, - поиск и тренировка юных мутантов, - ничуть не менее важно. По крайней мере, так говорит Хэнк.
- I don’t wanna start complaining, but you know there’s always rain in my heart**, - напевает Шон - он обзавёлся огромными солнечными очками с круглыми стёклами и теперь ходит в них повсюду, - и это, отмечает Чарльз, куда ближе к его нынешнему состоянию.
- Расскажи им о мечте, Мартин***, - слышится из гостиной в августе, и Чарльз, жмурясь от звука, мечтает перестать думать.
Он очень много работает над собой – нет, не так. Он просто очень много работает, надеясь, что все эти сведения из голов других людей помогут ему вытеснить нежелательные воспоминания из собственной головы. Он думает о Мойре, которой, должно быть, очень просто сейчас без воспоминаний, - Мойра не мутант, а секретный агент, её не так легко выследить с помощью Церебро, поэтому Чарльз не знает, что она умирает от лучевой болезни совсем недалеко от него, в одной из больниц в Нью-Йорке. Она человек, а людям достаточно немного полюбоваться на фейерверк из ядерных ракет, чтобы почувствовать себя плохо. Это довольно забавно, если вдуматься: излучение должно делать Чарльза сильнее, и, должно быть, оно делает, только фейерверк из ракет вызывает у него такое же недомогание, как и у Мойры. Те же симптомы по иным причинам – по утрам, лежа под одеялом и отходя от очередного сна про Кубу, Чарльз чувствует, как у него крошатся зубы и отслаивается кожа, и ему неприятно лежать в постели рядом с собой.

Хэнк наклоняется низко над анализами крови, взятыми у близнецов-мегаморфов, и говорит:
- Необязательно быть телепатом, чтобы понять, что Вы не в порядке, профессор. Я говорю не о себе, - выразительный взгляд через очки, - и не хочу критиковать Ваши… методы, просто мне кажется, что состояние главы школы так или иначе отражается на учениках.
- Особенно если эти ученики могут превращаться в главу школы, - криво усмехается Алекс.
- Я говорил только о том, что если Вы чувствуете себя… не готовым возобновить работу – у нас есть время. Мы можем закрыть школу Ксавье. Временно. И подождать, пока Вы не убедитесь, что хотите продолжить.
- Спасибо, Хэнк, - Чарльз заставляет себя улыбнуться. Ему очень и очень неловко, что он позволяет вести с собой такие беседы Хэнку, который тоже переживает из-за потери. Все они переживают, и Чарльз не считает себя заслуживающим особенного внимания потому, что он директор. И ни по каким другим причинам.
– Я очень признателен всем вам. Но мне не кажется, что в такой момент мы можем остановить работу школы. Наши, - ну давай, давай, скажи это, - действия на Кубе повлекли за собой определенные последствия, хотим мы этого или нет. Общество воспринимает нас, как… национальное меньшинство. Как негров, верно? Нас хочется обвинять, потому что мы другие. И мы должны бороться с этим. Мы должны защитить тех, кто может подвергнуться обвинениям. Мы должны обучить всех тех, кто ещё не освоился с собственными силами, тех, кто действительно может причинить вред себе и окружающим. Мы не можем закрывать школу сейчас.
Хэнк не поднимает головы, но Чарльз знает, что поступил правильно.
- Спасибо, профессор, - говорит вместо него Алекс, кладя ладонь на грудь, туда, откуда Чарльз научил его выпускать заряд.

Позже, в коридоре, Хэнк догоняет Чарльза и берётся за спинку его кресла.
- Профессор… - голос у него неуверенный, и Чарльз, которому в последнее время нравится помогать другим, ободряюще кивает ему. – Я тут подумал… ведь с помощью Церебро Вы можете не только искать мутантов. В принципе, он работает и с обычными людьми… если чего-то не хватает, я могу доработать… я вот что хотел сказать: есть же миллион удивительных вещей, которые происходят повсюду. Вы с Вашей способностью могли бы… знаете, это же как кино. Путешествовать куда угодно через голову случайного человека. Вы никогда об этом не думали?
Чарльз снова кивает.
- Вы используете Церебро исключительно для работы… - Хэнк сглатывает и садится на корточки у стены. – Вам нужен отдых, Вам действительно нужен отдых.
Чарльз проводит рукой по лбу.
- Да, Хэнк, пожалуй, ты прав. Я подумаю над этим.
Он решается использовать Церебро для личных целей только спустя два дня после последнего приступа – когда ты уходишь так глубоко в воспоминания, что забываешь принять лекарство, а дальше тебе сводит поясницу, и приходится прогибаться в спине, едва не воя от боли; и каждый раз думаешь – а вдруг это паралич поднимается выше, вдруг не пройдёт? Недалеко там и лёгкие – может быть, в какой-то момент я просто не смогу сделать вдох. Вряд ли будет очень приятно.
Он оставляет Хэнку записку на столе – говорить с ним перед этим почему-то не хочется, - и едет к воротам. Он даже продумал себе программу. На днях они с Шоном обсуждали перспективу создания сонара, который мог бы отслеживать нового ученика, которого Алекс уже прозвал Кротом за его способность за три секунды зарываться в землю, и в одной комнате с ними был включен телевизор. Диктор рассказывал о планировавшемся визите президента в Даллас, и Чарльз, кажется, подумал, что было бы интересно взглянуть на это, учитывая все истории про протесты и избиение плакатами****.
Система безопасности считывает код, гладит по лицу перекрещенными синими лучами и впускает Чарльза в утробу Церебро, которое в своей новой редакции находится в самом здании школы, а не в радаре, похожем на гигантский шар для гольфа. Здесь всегда прохладно и сумрачно, и можно полностью погрузиться в то, что видишь – как будто действительно сидишь в кино. Чарльз убеждается – кажется, впервые в жизни, - что дверь действительно закрыта, и только тогда надевает шлем.
Полёт над Штатами выглядит, как кадры из диснеевского мультика про Питера Пэна – Чарльз задумывается: есть ли в Церебро встроенные шаблоны, или за всю визуальную часть отвечает его собственная голова? По сути, он не может даже сказать, действительно ли картинки проецируются на стены – может быть, все это происходит только перед его взглядом. Вашингтон, Виргиния, две Каролины, Джорджия, Алабама, Миссисипи, Луизиана, Техас. Сверху Даллас, ниже – Хьюстон, и Чарльз снижается, постепенно разбирая подробности. при этом для него они заключаются не в рельефе, а в людях, мысли которых он слышит все отчетливее, все громче по мере приближения. Вообще-то нельзя сказать, что повседневные размышления жителей Хьюстона так уж отличаются от далласских, но не сегодня – сегодня все только и думают о президентском самолете, который вот-вот приземлится в аэропорту Лав Филд. И о том, что будет надето на Жаклин, и о том, какое забавное имя у жены губернатора Техаса – Нелли Конналли, подумать только, и о тайных агентах, и о журналистах, и о том, какая же сегодня жара на улице, но пропустить кортёж никак невозможно. Секундой позже Чарльз устраивается в голове девушки, идущей по Мэйн-стрит туда, где уже собирается толпа. Должно быть, его мысли смешиваются с её мыслями, потому что он вдруг чувствует, что на улице небольшой ветер, и это приятно, особенно сегодня, потому что он (она?) уже довольно давно не гулял(а) так в своё удовольствие по улице, а только и делал(а), что работал(а) в этом большом унылом здании на углу, напротив ресторана «Макдоналдс». Напротив особняка в Уэстчестере нет «Макдоналдс», но Чарльз думает, что это не так уж важно, ведь основная мысль ясна: я не уделяю достаточно времени тому, что мне приятно. Мне стоило бы чаще радовать себя. Как сегодня. Сегодня все замечательно. Довольно скоро Чарльз ловит мысль девушки о каком-то явно необходимом знакомом на другой стороне улицы и отпускает её – выяснения отношений без меня, пожалуйста, у меня никакого таланта к такому, вон, один раз попробовал – и где я сейчас? Он находит себе совершенно ошалевшего от вопросов пятерых детей отца семейства и – к великому удивлению матери – благосклонно берет младшего на руки и рассказывает ему обо всём, что тот хочет услышать. Радовать себя – Чарльзу нравится помогать другим, поэтому он ещё несколько раз меняет локацию, и каждый раз оказывается, что люди, ожидающие, когда из-за поворота появится президентский кортеж, портят себе удовольствие мелкими проблемами, незначительными переживаниями, которые приятно устранять. Он осторожно делает комплименты женам ртами мужей, мысленно советует внукам обнимать бабушек – в общем, ведёт себя, как заправская фея-крёстная, и это, надо признать, не худший вариант проведения вечера пятницы. Если ему захочется заняться чем-то ещё, он может сделать это после того, как посмотрит на президента. Вечер пятницы? Может быть, предложить Хэнку, Алексу и Шону сходить выпить? Он же не в коме, в конце концов. И даже не в девятнадцатом веке – должен же в приличном баре быть пандус для парней с таким бурным прошлым, как у Чарльза Ксавье.
В 12:10 – такое время показывают часы офисного работника с пластиковым стаканчиком в руке, глазами которого Чарльз смотрит на Хьюстон-стрит, - шум на улице внезапно как-то выравнивается, а потом всплёскивает, как волны у берега, в которые кто-то кинул камень – это президент Кеннеди в автомобиле с открытым верхом поворачивает налево с Мэйн-стрит, где Чарльз оставил первую девушку. Клерк зачарованно смотрит на блестящий капот машины, на Жаклин Кеннеди, всю в нежно-розовом, на Нелли Конналли в красной шапочке, на президента с его кривоватой улыбкой и прищуренными глазами, с пробором слева, президента в аккуратном костюме, президента, на которого Чарльзу почему-то ужасно нравится смотреть даже через толстые стёкла очков клерка, он смотрит и понимает: всё в порядке, он едет, светит солнце, люди смеются и переговариваются, и кто-то напротив взмахивает рукой с цветами в ней, они рассыпаются по асфальту, но близко к ограждению, ни одна из машин не должна их задеть, и что-то кричат дети, пахнет горячим пластиком и железом, и Чарльзу вдруг хочется – он знает, что не должен этого делать, но ему хочется прочитать мысли президента, потому что он-то, наверное, счастливее их всех, он-то позаботился о том, чтобы ничто не испортило ему удовольствие, Чарльз не должен этого делать, но Хэнк в его голове в голове тощего офисного работника с пластиковым стаканом говорит «Вам нужен отдых», и ему действительно нужен отдых, он просто хочет один раз, один-единственный раз почувствовать себя успокоенным и счастливым, любимым, и он выдыхает, и клерк, получив назад свою голову, от неожиданности роняет стакан, а Чарльз делает это
хочется задержать дыхание, как перед прыжком в воду, но вместо этого он шире открывает глаза – у него колотится сердце – и погружается в мысли Кеннеди.
Первые секунды – должно быть, от напряжения – действительно как под водой; Должно быть, президент очень умён, и я тону в его мыслях, усмехается Чарльз. А потом оно приходит и накрывает его, как чёртов цунами, думает он и пытается сдержать улыбку, чтобы на камерах журналистов не осталось этой ухмылки во всё асимметричное лицо. Чарльз чувствует себя почти так, как когда в девять лет читал книжки под одеялом – какая-то запретная уютность, а ещё он первый раз за год чувствует себя абсолютно, безгранично счастливым, и ему, на самом деле, неважно, чьё это чувство – его или Кеннеди, можно наконец-то перестать анализировать и наслаждаться.
- Мистер президент, согласитесь, что Даллас Вас любит, - говорит кто-то слева, и он понимает, что это Нелли, Нелли Коннелли, но это имя не кажется ему забавным, потому что он давно знает её и привык к нему, и он отвечает:
- Разумеется,
и в этот момент машина поворачивает на следующую улицу, Элм-стрит.
Чарльз
Джон
Фицджеральд
счастлив
счастлив
счастлив
Чарльз вдруг словно спотыкается о какую-то мысль и останавливается, чтобы уловить её.
- Разумеется, - думает президент, и Чарльз чувствует, как у него сводит спину, и он перестает понимать: это просто спазм или паралич поднимается выше, это его собственные мысли или мысли другого человека, потому что президент думает: - Интересно, что сказал бы на это Эрик Леншерр? Наверное, что-нибудь вроде «твой народ принимает тебя, но ты сам на это не способен»? А как по мне, телекинез никогда не
ЭТОТ ЗВУК ПОХОЖ НА ГРОМКИЙ ХЛОПОК НО ЭТО НЕ ОН
Чарльз слышит выстрел и свист, и сразу затем Чарльз чувствует боль в спине, в том самом месте, куда попала пуля год назад, но боль взвинчивается вверх и выходит через шею вместе с пулей, и Чарльз хочет закричать от боли, но им вдруг овладевает страх, что его крик не будет похож на крик президента, поэтому он засовывает в распахнутый рот кулак и сжимает его зубами, и в этот момент раздается ВТОРОЙ ГРОМКИЙ ХЛОПОК, а дальше Чарльз сильнее, чем когда-либо, чувствует, как у него крошатся зубы и отслаивается кожа, и видит дыру в собственной голове, вернее, конечно, в голове президента, дыру размером с кулак, и спинки кресел, забрызганные мозгом. Чарльз не может понять, через кого видит происходящее, он не хочет, не может понимать, он ослеп, онемел, оглох, он задыхается от ужаса, и в этот момент человек опускает чугунные руки с зажатой в них видеокамерой и кричит: «Они убили его!» а дальше скороговоркой думает «Запрудер я только что снял на видео смерть президента мое имя Абрахам Запрудер»*****, и это громко, как пулемётная очередь, и Чарльз вылетает из его головы, из Далласа, из Техаса, из Церебро, и откидывается на спинку кресла, пытаясь вдохнуть.

Чарльз откидывается на спинку кресла, и в этот же момент, словно помогая ему быстрее сориентироваться в пространстве, оно дёргается от толчка и валится назад. То же самое он испытывал, когда падал в песок на Кубе - скользит влажными от пота ладонями по ручкам, резко подается вперед и восстанавливает равновесие; чувство невесомости - самое страшное чувство на свете, кажется, что вся конструкция дрожит от натуги. Он нажимает на кнопку на панели Церебро, открывая двери, и очень быстро едет к себе.
Больше всего на свете хочется смыть с себя это чувство - Чарльзу кажется, что если он сейчас обернётся, то увидит, что к рукаву прилипли ошмётки мозга. После Кубы Хэнк убрал из комнат пороги; Чарльз толкает колёса руками, заезжая в ванную, и дёргает на груди рубашку, пуговица отскакивает, звякнув по кафелю. Здесь нет ванны - душ из стены и плоский клетчатый, как шахматная доска, пол. Чарльз заезжает под воду прямо с коляской, на ходу выпутывая ступню из штанины. Ноги - не большая часть его, чем сиденье или железные подлокотники; задирает голову и дышит, пока капли бьют его по шее и лицу. В голове у Чарльза кто-то повторяет "ты не виноват", но он знает, что виноват. Президент был счастлив, но не бессмысленно, как Чарльз, президент был настороже, он подозревал, что может случиться, и если бы Чарльз не, - он хочет приподняться, чтобы вода попала на поясницу, но руки не держат, и он едва не соскальзывает с кресла. Никаких сил нет.
Он засыпает, едва перебравшись на диван в кабинете, и спит в глухой темноте без снов и мыслей, как под куполом выключенного Церебро. А потом в черноте, как первые звуки фильма в зале кинотеатра, включается голос, который произносит: "Чарльз". Это голос Эрика, и Чарльз открывает глаза и мгновенно забывает сон.
Он просыпается не на диване, на котором отключился, а в спальне, под покрывалом; окно занавешено, свежая одежда лежит рядом на стуле, на столике у кровати стоит стакан с водой. "Хэнк", - думает Чарльз, и тот входит в комнату.
- Профессор?
- Хэнк, я... - голос хриплый, Чарльз замолкает, потому что не знает, что хотел сказать. "Я правда заснул на диване голым?"? "Я не напился, просто немного устал"? "Я видел смерть президента"?
- Простите, - говорит Хэнк, опуская поднос с едой Чарльзу на колени. - Это моя вина. Я видел новости. Вы же были там, да? В Далласе?
- Да, - Чарльз берет чашку с чаем и держит её в руках. - Сколько я проспал?
- Почти сутки, - Хэнк видит, как поднимаются его брови, и трясёт головой: - Не волнуйтесь, с расписанием все окей. Я поставил замены, сказал детям, что это связано с... - взгляд на покрывало. И снова: - Это я виноват. Не стоило предлагать вам...
- Спасибо, Хэнк. Где они сейчас? - Чарльз улыбается - по крайней мере, хочет сделать именно это, - и кладёт руку на руку Хэнка. У того горячие ладони, как у Зверя, когда он превращается.
- Дети? - Хэнк забирает руку и поправляет очки. - У себя. Скоро ужин. Мне передать им что-нибудь?
- Я думаю, я спущусь к ним сам. Ещё раз огромное спасибо, Хэнк. И пожалуйста, помоги мне одеться.
Все "вы уверены" они уже давно проговаривают мысленно - так получается быстрее и не приходится переживать из-за интонации. Но на пороге Чарльз ещё раз говорит вслух:
- Спасибо.
Он говорит "я доберусь сам", потому что ему нужно прийти в себя, а это сложно, пока кто-то пытается контролировать тебя так сильно, как делает это Хэнк МакКой. На повороте к столовой это ему почти удаётся, и потому он довольно уверенно произносит, сняв с рычага зазвонивший телефон на стене справа:
- Частная школа Ксавье, Чарльз Ксавье у аппарата.
- Чарльз, дружище! Давно не слышал тебя, как поживаешь? - говорит трубка по-французски (Чарльз превращается в "Шарль" с грассированным "р", а потом разлетается на куски).
Чарльз удивляется, что школа не взрывается в ту же секунду. То, про что он уверенно целый год говорил себе "никогда", и это каждый раз вызывало боль в пояснице, и это было испытанием на прочность, проверкой: ты всё ещё верен своим принципам, Чарльз, ты еще не взвыл от тоски? Это уже можно было использовать как иносказание для "никогда" - "когда позвонит Эрик". И, конечно, это "никогда" могло наступить только в тот момент, когда Чарльз - едва ли не впервые за год, - не обдумывал тысячу и один вариант того, как это могло бы произойти.
- Чарльз?
- Да? - Чарльз не понимает совсем ничего, и поэтому раньше, чем успевает отследить это - он всегда очень уважительно относился к личному пространству других людей, и особенно - тех, кто перекрывал доступ к нему, - пытается нащупать разум Эрика. Это происходит одновременно: вот он говорит себе "это бессмысленно", а вот он слышит в своей голове произнесённое голосом Эрика "Чарльз". Это занимает не больше секунды -


Эрик сидит в баре маленького городка штата Техас – в Далласе. За окном по-южному быстро темнеет, краски едва успевают сменять друг друга, ночь наступает, хищными лапами захватывая всё живое на сотни миль вокруг – Эрик смотрит в окно. В его руках стакан с кубой либре, в нём звякает лёд, ударяясь о стенки. Эрик делает глоток и прикусывает стекло, как будто заедая вкус – помнится, Чарльз всегда смеялся над этой его привычкой.
Чарльз, Куба-62… Куба – обшарпанный мелкий островок с до жути свободолюбивым населением, – в который раз возникает на жизненном пути Эрика, вырастает высоченной стеной, разрушая планы и заставляя кардинально менять всю жизнь, все привычки и все привязанности. Даже смешно, что одному из самых сильных существ на планете может так сильно навредить какой-то клочок суши в Карибском море.
Да, сейчас об этом смешно вспоминать, а тогда было больно. Тогда пришлось много думать, много думать без Чарльза, ведь шлем Эрик не снимал даже по ночам - а вдруг вернётся, вдруг захочет ещё раз поговорить, вдруг попросит ещё раз подумать, а вдруг придётся что-то пересматривать, переобдумывать...
Нет. Двигаться по прямой, ни на кого не ориентируясь - да, это Эрику понятно и привычно. А перебраться через колдобины сомнений - слишком сложно, выбирать - неудобно, он всегда знал, чего хочет, и сейчас знает - просто у Чарльза слишком сильная способность к переубеждению, можно сказать, в этом-то и заключается его мутация...
И всё-таки иногда накатывает тоска по несбывшемуся. Смех да и только, как такое может быть, магнит - он и есть магнит, он лишь притягивает, как притянул когда-то Чарльза, как притянул Мистик... А страдать - это из какой-то другой оперы, это, например, любимая слезливая песня Мистик, ныне пробирающейся где-то через дебри Сибири. Джон говорит, что там советчина проводит жестокие опыты над своими, русскими мутантами. К сожалению, теперь, без Церебро, остаётся единственный способ убедиться - смотаться туда самому и увидеть собственными глазами. Или глазами Мистик и команды. Это намного хуже, Эрик привык действовать в одиночку, но других вариантов нет. Он нужен Джону здесь, здесь и сейчас – он в самой большой опасности, а без него ничего не выйдет.
- Вам повторить? - устало спрашивает официант, забирая пустой бокал.
- Да. Карибский кризис, amigo, - Эрик не следит за своей речью, и иногда туда вкрадываются иностранные слова – даже если он просто думает об этой стране.
- Это тот, что ли, где две трети рома? - припоминает официант, бессмысленно крутя стакан в руке. Даже от лучших людей этого мира обычно не ждёшь ничего особенного, чего уж взять с официанта захолустного американского городка.
- Caramba! - очень вежливо, как ему кажется, соглашается Эрик - все разделочные ножи над барной стойкой с грохотом падают на пол.
- Uno momento! - официант подпрыгивает от внезапности и бежит скорее исправлять ситуацию, на ходу путая язык и ноги. Как он не свалился по дороге, остаётся только гадать.
Но Эрику гадать неинтересно. Зачем гадать, если и так всё понятно. Фидель не дремлет, и глупо было бы надеяться, что он попадётся на удочку с отравленной шариковой ручкой - это будет уже сорок второе человеческое покушение на него, а если уж ты кубинский революционер, ты привыкнешь ничему не доверять.
Эрик говорил Джону, что любой мутант справился бы с ним в два счёта, но Джон ещё не готов раскрыться. А потому действует человеческими способами.
Впрочем, оно и к лучшему - если бы Джон и Бобби Кеннеди не скрывали свои способности, они бы никогда не достигли таких высот в политике. Со "своим" у человеческой власти всё становится легче лёгкого - атомная бомба изобретена, а убедить Джона оказалось не так сложно, как он предполагал. Притяжение сработало ничуть не хуже способностей Чарльза…
…с Чарльзом всё вышло бы ещё проще, но чего уж теперь. Всё равно, увидев новый дивный Мир, который Эрик создаст для него и остальных, Чарльз поймёт, как он был неправ. И вернётся.
Эрик улыбается, делает глоток из стакана… и металлическая ручка Чарльза каким-то чудом вновь оказывается на столе.


22 ноября 1963 выдалось очень жарким, непривычно жарким даже для Техаса. Металл, конечно, ещё не плавился, но всё к тому шло - Эрику до невозможности надоело постоянно носить этот чёртов шлем. Мало того, что в нём потела голова, а стричься и бриться приходилось ночью, так ещё и Джон просил в людных местах носить капюшон, чтобы не слишком сильно выделяться среди окружающих. Это было бы смешно, если бы не было так неудобно. Эрику! Магнито! "Не слишком сильно выделяться"! Скулы сводит.
Но оставалось совсем немного. Никто, никто не знал - но это была последняя, прощальная встреча Кеннеди со своим народом. Со своим бывшим народом. Следующая должна была произойти уже после взрыва - и не с людьми, а лишь с теми, кто достоин жить в этом, по сути-то, прекрасном Мире. Никто не виноват, что время людей прошло, это не плохо и не хорошо - это нормально, это естественно.
Как хорошо, что Джон тоже это понимает.

Эрик тоже присутствовал на этой памятной последней встрече. Джона нужно было всё время оберегать, эти его придурки-телохранители и слона на главной площади Нью-Йорка не заметят - решат, что это в порядке нормы. Поэтому, конечно, кубинцы в своих огромных шляпах их ничуть не настораживают. А Эрика вот они насторожили - если Фидель уже обнаружил ручку, они могут моментально отомстить, кровь горячая. Вот дьявол! Если бы Фидель с Советами не знали об их плане, Эрик ни за что не разрешил бы Джону связываться напоследок с этими людишками. И взбрело же Джону на всякий случай посоветоваться с этими русскими мутантами! Как его?.. Молотофф?.. И этот Молотофф с Фиделем не хотят уничтожения людей, слишком привязались, сами вели их революциями к собственному новому Миру, надеясь, что это научит их хоть чему-нибудь... Это никого ничему не научило, зато породило кучу привязанностей.
Тьфу. Надо следить за кубинцами.
Эрик пишет на клочке бумажки пару слов - "будь внимателен, кубинцы" - прикрепляет к записке металлическую скрепку и отправляет её выходящему из самолёта Кеннеди, даже не глядя в его сторону.
Кеннеди избавляется от скрепки - она ему ни к чему - пишет: "спасибо. Буду, не беспокойся" и отправляет записку обратно, внимательно проследив, чтобы она достигла Эрика.
Эрик усмехается.

Кеннеди бесконечно долго едет по улицам города, кубинцы попивают содовую, Эрик в капюшоне топчется рядом. Этот жаркий день изматывает не хуже тяжёлой работы - с каждой минутой становится всё невыносимей, хочется поскорее уже закончить с этим, приехать домой и знать, что всё закончилось. Всё получилось. Всё было не зря. И услышать тёплое, чуть насмешливое - "я не сомневался в тебе, Эрик...".
Но ничего, ничего ещё не кончено.
Да и некому будет это сказать.

Кортеж Кеннеди подъезжает к тому месту, где стоят Эрик и кубинцы. Кеннеди улыбается, раздаёт дружелюбные взгляды своему народу. От которого он так долго скрывался, от которого ему до сих пор приходится скрываться...
Кеннеди переводит как бы случайный взгляд на кубинцев, Эрик тоже оборачивается в их сторону. Кубинцы спокойны, как их мелкое море.
И вдруг
Вдруг раздаётся выстрел.
И совсем не со стороны кубинцев, как ожидалось - нет, ровно с противоположной.
Эрик мгновенно оборачивается, он видит, он видит этот револьвер, он видит, как вылетает вторая пуля, он слышит крик боли Джона - где-то он уже это слышал?.. - он видит траекторию движения пули, единственное, что он ловит не сразу - взгляд Джона. Джон тоже смотрит на пулю, летящую ему прямо в лоб.
Эрик пытается остановить, отбросить пулю взглядом, у него есть на это доли секунды - но ничего не получается, впервые в жизни - ничего не получается. У него нет времени на размышления, он не успевает понять, он успевает лишь подумать - "проклятая Куба".
Джон тоже пытается отбросить пулю - взглядом, с помощью телекинеза - и у него, у него тоже ничего не получается, тоже - впервые, как такое может быть, что-то её держит в верном направлении...
Её держит взгляд Эрика, настойчиво направляющую ровно в противоположную сторону - налево, в то время как Кеннеди старается склонить её вправо. Ведь слева - Жаклин, а справа - никого...
"Джеки" - шепчет Кеннеди, и пуля врезается ему в голову, вышибая мозги.
Джеки в розовом костюме орёт. Мозги попали ей на колени.

Кубинцы в шляпах спокойно допивают свою содовую, разворачивается и уходят. В создавшейся суматохе исчезнуть несложно - Эрик это прекрасно понимает. Нельзя дать кубинцам уйти.
Сорвать решётку с ближайшего забора оказалось очень просто. Она снесла их чёртовы шляпы - давно пора было - и повалила на землю. И тут же чьи-то руки обхватили Эрика - и сорвали капюшон.
"Это он! Мутант в шлеме!.."
Дальнейшее было совершенно абсурдно. После пары погнутых машин и заборов все, буквально все начали кричать, что он - убийца.
А потом они вспомнили, что его несколько раз видели с Кеннеди... И что он, конечно, уже давно это задумывал... Чёрт возьми, он правда давно это задумывал! Слишком давно, чтобы всё взяло и сорвалось из-за этого проклятого Фиделя с его паршивым островком!
Но как Эрик ни кричал, сколько железа ни летало вокруг, никто ничего не понял. Да и не могли они понять...
Потом его оглушили.


Эрик приходит в себя только спустя пару часов, в пустой комнате - естественно, никакого железа. Интересно, давно Джон построил её для него?..
Эрик вежливо стучится в закрытую снаружи дверь. Он отчётливо понимает, что спасёт его только Бобби Кеннеди. Точнее, может спасти - если его самого ещё не прикончили.
К двери подходят - Эрик слышит шаги.
- Я имею право на телефонный звонок? - громко, уверенно спрашивает Эрик. Кем бы он ни был, он живёт в ужасно смешной человеческой стране, где люди просто не могут не соблюдать собой же выдуманные законы. А по их законам он имеет право на телефонный звонок.

Спустя полчаса ему приносят телефон. Выходить из комнаты запрещается, разговор прослушивается. Всё это Эрика вполне устраивает.
- Соедините меня с частной школой Ксавье, - говорит он операторше. Минута ожидания, затем - знакомый, усталый голос:
- Частная школа Ксавье, Чарльз Ксавье у аппарата....
- Чарльз, дружище! Давно не слышал тебя, как поживаешь? - произносит Эрик по-французски, а потом, ожидая, пока Ксавье придёт в себя, прикрывает трубку рукой и поясняет слушающему его полицейскому по-английски:
- Это мой французский адвокат, - полицейский почему-то важно кивает, и Эрик готовится слушать ответ ошарашенного - в этом он не сомневается - Чарльза.


оттолкнуться от него, поймать ближайшего человека (кажется, он стоит за стеной и прислушивается) и, вчитавшись в него, понять, где находится Эрик. Он даже не успевает удивиться или испугаться.
- Это Эрик Леншерр, - "р".
- Спасибо, я понимаю. Эрик, ты... где ты? - Чарльз всё ещё в голове у того безымянного человека, перебирает, словно пальцами в холодной воде: "Эрик Леншерр", "Кеннеди", "Пентагон", "убийство"... он не даёт себе думать об этом.
- Как раз об этом хотел поговорить. Ты знаешь, я попал в одну... неприятную ситуацию. Если коротко, меня обвиняют в убийстве Кеннеди.
- Эрик, я слышу, - с нажимом произносит Чарльз, выныривая из чужих мыслей. - что тебе нужно от меня?
- Мне нужна твоя помощь, - Эрик говорит это совсем не так, как представлял себе Чарльз - а он представлял себе, и не один раз. В мыслях Чарльза Эрик появлялся на пороге поместья ночью, в дождь, возможно, в кровоподтёках и синяках, валясь с ног от усталости, и выдыхал это "мне нужна помощь", почти падая, опираясь о дверной косяк. Эрик был слабым. Сейчас же Чарльз чувствует, что он сильно злится, понимая, что Чарльз только что был в его голове, а он никак не мог его остановить. - В неприятной ситуации не только я, но и Бобби Кеннеди, и...
- Ты можешь объяснить мне, что тебе нужно? - Эрик решил быть честным и не скрывать ничего, но лучше не говорить о спасении мира мутантов сейчас, - Чарльз понимает это, снова в какую-то долю секунды коснувшись мыслей Эрика и того человека за стеной. Всё могло бы быть проще, если бы мозг Эрика не плавился от ярости и осознания собственного бессилия, а Чарльз не топтался на краю его, как на бортике открытого бассейна.
- Мне нужно, чтобы ты вытащил меня отсюда. оговорил с Бобби и объяснил ему, что он под угрозой нападения Фиделя Кастро и - или - русских. Это... довольно срочно, ты понимаешь?
- Я понимаю, Эрик. Что я должен передать Кеннеди? - на самом деле, Чарльз пытается вместить в голову всё, что только что услышал. Кастро? Русские?.. Нет, Эрик, я не понимаю, я не понимаю ничего.
- Думаю, к тому моменту, как ты доберёшься до него, он уже будет в курсе, - хотя не уверен, что он будет знать, что меня поймали. Ты должен будешь объяснить ему, что Джона убили кубинцы, что они знают о нашем... плане и будут угрожать ему.
- Эрик.
- Да?
- Ты позволишь мне... заглянуть кое-куда, проверить некоторые сведения? - Чарльз задерживает дыхание - балансирует на бортике, не касаясь мыслей Эрика, отчаянно надеясь, что он поймёт. Французский - не английский, но чёрт побери, это Пентагон, перевод записанного разговора - а их записывают, он знает это из мыслей безымянного человека, - займёт не больше десяти минут. А вот языка мыслей они разобрать не смогут. Главное, чтобы Эрик...
- Да, конечно, - Чарльз выдыхает.
- Это может занять пару минут.
- Я надеюсь, они у меня есть.
Чарльз чувствует, что безымянный кивает, и во второй раз за двое суток читает другого человека, испытывая одновременно страх и дикое нетерпение.

В голове Эрика как будто прохладно, - это странно, учитывая, что его наверняка трясет от злости. Чарльз вспоминает его лицо - видные из-под шлема глаза и искажённый рот, - за секунду до того, как тот ударил его по лицу на Кубе.
"Эрик, я понимаю, что тебе нужно, - осторожно начинает он, пытаясь сориентироваться в пространстве и не провалиться в детские воспоминания или ещё раз - в то, что Эрик делал всё это время. Чувство - как идти по проволоке, натянутой между домами. "И я... - вдруг - ещё одна какая-то доля, в попытке опереться о стену Чарльз соскальзывает куда-то, где ловит картинку, которую даже не успевает облечь в слова - президент асимметрично улыбается Эрику, и Чарльз уже знает, что именно они планировали сделать для спасения мутантов, в затылке кто-то жмет пальцем на большую красную кнопку, и: "...совсем не уверен, что готов помочь тебе. Я понимаю... я знаю, что ты знаешь о Кеннеди и Бобби - о Джоне и Бобби. Я не могу не скорбеть о его смерти. Но ты знал, что я не могу поддержать то, что ты хочешь сделать. То, что хотели сделать вы трое".
Вот так. В Чарльзе медленно поднимается ответная злость.
"Но, чёрт возьми, ты не хочешь спасти Кеннеди?"
"Чем это угрожает нам?" - Чарльз спотыкается на последнем слове - что это за мы? "Если сейчас я залезу к нему голову, изменю ход истории... я остановлю кубинцев - и что?
Эрик говорит:
"И мы будем жить в новом мире. Среди наших собратьев".
Чарльзу хочется убить его. Эрик с Кубы с искажённым от ярости ртом ещё раз бьёт его по лицу, Чарльз слышит: "Мы будем жить в новом мире!" - удар, - "в новом мире, среди наших собратьев!" - удар, - "мы будем, хочешь ты этого или нет!". Чарльз знает, что Эрик не думал об этом, но не знает, о чём он думал, когда позвонил Чарльзу с предложением пособничества в том, от чего Чарльз уже отказался год назад.
Он бы рассмеялся, если бы в мыслях существовала такая опция.
"Ты... даже не представляешь, что ты сделал. Мне неважно, кто убил Кеннеди , но тем, что ты говоришь сейчас, ты переворачиваешь всё с ног на голову, как будто это ты подстроил его убийство - просто для того, чтобы ещё раз предложить мне жить в новом мире мутантов. Это нелепо, Эрик. Ты знал, что я не соглашусь, зачем ты позвонил?"
Чарльз надеется, что с его стороны этот разговор не записывается - Хэнк в столовой с детьми, - потому что всё это напоминает мыльную оперу даже больше, чем его фантазии на тему - Эрик, который тянется к нему, и Чарльз, который хлопает его по рукам: "я сказал, нет!"
"У меня нет другого способа выбраться отсюда. И нет возможности спасти Бобби, потому что", - Эрик не договаривает, но Чарльз и сам видит Рейвен, которая подставляется под руку Эрика, превращаясь во что-то около сорока, в ужасающем цветастом платье с открытыми плечами, со взбитыми на затылке волосами и крупным носом.
- Светлана Ми-хай-лов-на, - говорит она, и Эрик улыбается.
"Эрик, я не могу".
"С каких пор ты отказываешься спасать невинных, Чарльз? " – в мыслях смеяться нельзя, но Чарльз думает, что Эрик смеётся.
"Я попробую помочь ему. Я не могу освободить тебя".
"В лучшем случае меня ждёт электрический стул".
"Если… Бобби захочет это сделать, я не буду мешать. Но я не буду и предлагать ему эту мысль. я расскажу ему то, что должен рассказать, но не буду ничего менять. Если тебе это нужно, я готов передавать сообщения. Но…"
"Но он не сможет освободить меня".
Чарльз замирает на секунду. Прямо сейчас он определяет историю, он спасает мир, он меняет будущее – и разрушает всё то, о чем думал целый год. Эрик никогда не придёт к нему, они никогда больше не сыграют в шахматы, он никогда не увидит, как Эрик улыбается, как прикусывает краешек стакана с виски, как стягивает через голову водолазку. Он мог сколько угодно придумывать это, пока у него оставался какой-то призрачный шанс, иллюзия осуществимости – Эрик где-то снаружи, значит, он может когда-нибудь прийти.
Эрик не придёт. Эрик сгниёт в тюрьме.
"Я знаю".
"И? " - Эрик ждёт, долго для него, если он в ярости и если его жизни грозит опасность. "Да ну тебя к чёрту", - вдруг говорит он. В мыслях нельзя кричать, но Чарльз думает, что Эрик кричит. "Вылезай из моей головы".
Чарльзу больно, как будто через него пропускают ток.
"Электрический стул, Эрик".
"Но ты не станешь мне помогать".
"Грёбаный электрический стул сделан из железа. На твою голову положат железную пластинку, так зачем тебе я? В качестве губки под эту пластинку?" - Чарльзу так больно, что ему кажется оправданным нападать. Чарльз мог бы быть губкой, потому что он взмок, хоть выжимай, и мысль держать трудно, как будто она бьётся током.
"Я же сказал – в лучшем случае".
"Что ещё они могут сделать с тобой? Они не могут убить тебя, Эрик. Никто не может убить тебя".
"Но они могут оставить меня здесь".
Чарльз знает, где Эрик – понял, ещё когда читал безымянного человека. Эту комнату построили во время войны, когда было мало металла, поэтому его там нет вовсе. Эта комната осталась бы цела после ядерного удара, потому что спрятана глубоко под землёй.
Надёжное место, чтобы спрятать Эрика.
"Что, по-твоему, могу с этим сделать я? " - Чарльз злится, потому что думает не о том – не о судьбах невинных по всему миру, а о том, что ему хотелось бы спрятать Эрика в надёжное место.
"Ты можешь выпустить меня отсюда".
"Заставив твоих охранников думать, что ты – выживший президент Кеннеди? Или, может, Мэрилин Монро? Я сделаю это, ты окажешься на свободе… мысли скольких людей мне нужно постоянно держать, чтобы давать тебе ходить по улице, Эрик, и почему я должен это делать? " – "если я сам не могу ходить", успевает ухватить Чарльз – он надеется, что Эрик этого не слышал. Потому что Чарльз не мстит Эрику, нет, ничего подобного – Чарльз просто хочет, чтобы людям вокруг него ничего не угрожало. Эрик не угрожал. Это не личные счёты, не уязвлённое самолюбие – будь у Чарльза такое самолюбие, разве стал бы он спасать человечество, зная, что никто никогда не узнает, что он сделал это? Нет, Чарльз не отыгрывается и не даёт сдачи. Эрик мог бы поступить так – Эрик, а не Чарльз.
Капля пота сползает по спине.
"Достаточно дать мне выйти хоть на какое-то пространство, где есть металл", - говорит Эрик, и это почти просьба.
"А дальше начнётся то, чего я не могу остановить. Эрик, я сожалею о том, что случилось с тобой, с Джоном, что может случиться с Бобби, если не предотвратить это… но если эти люди нашли способ снять с тебя шлем", - он вцепляется в ручки кресла и наклоняется вперед, пытаясь задушить звук, который наполняет его горло, - "я не буду им мешать".
Потом он говорит уже вслух:
- Спасибо, что дал мне время, я нашёл нужные документы. Постараюсь связаться с ним как можно скорее. Я уверен, всё получится. Держись.
Трубка длинно гудит, когда Чарльз вешает её на рычаг.

А дальше держаться нужно ему, потому что его трясёт, и он мокрый насквозь, как будто только что бежал километр, и ещё – он берёт в руки свою голову, прижимает ладони к вискам, но не может взять в руки себя – и продолжает слышать, как ярко-красная ярость в голове Эрика отстаивается и темнеет, переходя в густое отчаяние.


Чарльзу не требуется много времени, чтобы найти телефон младшего брата убитого президента. Многие люди в эти дни думают о президенте - и о его семье. Этот союз есть первый в истории США случай такого близкого родства между главой государства и его советником. И, хотя Роберт говорит, что не станет участвовать в выборах, многие вполне естественно воспринимают его как соперника. Ему грозит опасность - не только со стороны советских мутантов, но и со стороны американских людей, как бы Эрик ни недооценивал последних. Это Чарльз хорошо понимает.
Чего Чарльз не понимает, так это того, как он до сих пор не сошёл с ума. Можно долго работать в тишине, но стоит случайно прислушаться к тиканью собственных наручных часов - и приходится отрываться от работы и прятать их, чтобы не отвлекаться на звук.
Эрик спрятан в комнате без металла глубоко под поверхностью земли, но его мысли проникают в голову Чарльза так же просто, как если бы они играли в шахматы, сидя друг напротив друга вот здесь, за этим столом.
Различив в тишине тиканье, удивляешься - как можно было не слышать его раньше?
Целый год до.
Отвлечься или переключиться - невозможно.
Чарльз, оказывается, забыл, как это было трудно. Сначала, конечно, прекрасно - никаких двусмысленностей и недомолвок, ни секунды лишней на формулировку, абсолютная ясность подуманного, целые разговоры за три секунды. И ещё это облегчение от того, что больше не нужно подбирать слова - так, видимо, чувствуют себя люди, которые живут вместе достаточно долго и уже не стараются казаться друг другу красивее, чем они есть.
Потом выяснилось, что очень легко, лёжа рядом, перепутать свои мысли с чужими. Ничего такого Чарльз никогда не испытывал - девушки успевали накраситься, прежде чем он просыпался, какое к чёрту мысленное единство. Пришлось учиться ставить блоки, чтобы удерживать их обоих. Он боялся и сам что-то повернуть в голове у Эрика - смотри, но не смей трогать, ага, - и позволить ему изменить свою. Слишком много сочувствия. Слишком много эмпатии. Мы должны помогать друг другу, а не жрать друг друга заживо, это для нашего общего блага, мы оба это понимаем.
Всё это так и осталось не до конца искренним - ratio в вашей системе ценностей всегда стоит на вершине, правда, профессор?
У него было достаточно времени, чтобы разобраться в себе. Только вот голова Эрика за это время изменилась.
Слишком много мыслей о сострадании - Чарльз выдыхает через рот и прижимается лбом к столешнице, потому что невозможно, невозможно понять, чему сострадать в этом котле из боли, одиночества, унижения, бессилия, и злости на бессилие, и просто тупой беспричинной злости. Это не подводная лодка - здоровенная махина, про которую всё понятно сквозь воду, - это очень много эмоций, в которых нужно разобраться.
А какое у Чарльза право разбираться? Я посадил тебя в клетку, зверь Эрик, так подойди же и дай мне расчесать твою шерсть.
Талант придумывать метафоры и ни одного другого таланта.
Чарльз не станет помогать Эрику, если тот выйдет на свободу. Чарльз не сможет помочь Эрику, пока тот под землёй.
Зверь Эрик скалится и кусает руку.
Чарльз прижимается лбом к столешнице и выдыхает через рот, лакированная поверхность запотевает. Запотевает стакан, Чарльз трёт виски и выпивает виски. Чарльз не спал два дня. Чарльз не спал два дня. Многие люди в эти дни думают о президенте, сложно читать их мысли без Церебро, невозможно зайти в Церебро, потому что он боится воспоминаний о Далласе. Чарльз отвык от головы Эрика и от собственной головы, Чарльз просто отвык использовать голову, думать. Чарльз выпивает виски и трёт виски. Чарльз не спал два дня. Чарльз не спал два дня. Чарльз выпивает виски.
Дай ему руку - по локоть откусит, паршивая тварь.


Когда секретарь передает Бобби Кеннеди трубку, Чарльз не может подобрать слова - или просто не может как следует произнести их, - поэтому передает мысленно.
Чарльз запретил себе ставить блок между своими мыслями и мыслями Эрика, но за этот год он так много раз уверял себя в собственной правоте, что это и не нужно. Ослепительно яркий сгусток мысли, переливающийся своими логическими построениями и ясными выводами для действенного самоубеждения - очень сложное дело! - с треском влетает в висок младшему брату убитого президента. Никаких двусмысленностей и недомолвок.
Этого хватит лет на десять вдохновенных речей про любовь и равенство.
Впрочем, Чарльз оценит это по достоинству завтра.
Сейчас Чарльз спит на столе.


Признавать вину сложно - тем сложнее, чем сильнее ты виноват.
Чарльз, косвенно виновный в смерти президента США, телепатически повлиял на мировоззрение человека, занимающего важный пост в правительстве, находясь в состоянии алкогольного опьянения вследствие того, что его бывший любовник по его вине обречён на пожизненное заключение в одиночной камере.
Чарльз снова просыпается в своей постели - Хэнк перенес его туда второй раз за неделю.
Чарльз даже не пытается думать, что всё это было сном.
Воскресенье, дети ещё спят - Чарльз надевает домашние брюки и свитер, садится в коляску и едет в лабораторию.
Хэнк уже там. Он не оборачивается навстречу Чарльзу - звериное чутьё позволяет чувствовать передвижения на всей площади поместья.
- Попробуем сегодня объединённую формулу? Ту, о которой ты рассказывал? - спрашивает Чарльз, переезжая через порог.
Хэнк не будет задавать вопросов.
Чарльз не обязан перед ним отчитываться.


*ареометизм - способность создавать защитные поля вокруг себя и других объектов
**The Beatles – Please Please Me
***Махалия Джексон перед самой известной речью Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта»
****за месяц до Кеннеди в Далласе выступал представитель США при ООН, и одна из демонстранток против ООН ударила его плакатом
*****Абрахам Запрудер заснял гибель президента на любительскую камеру с самой близкой к происходящему точки; телевизионной съёмки в тот момент не велось

после разговора я долго тосковала и не могла понять, что делать дальше - сначала мы планировали долго играть в них, но все стало непредставимо. потом я все-таки послушала и записала его. потом я перечитала все, что получилось - и звонила Мари, вопя "почему твой эрик такой тупой и нелогичный?". она отвечала "по-моему, все в порядке, я на его месте поступила бы так же".
а потом - примерно через три месяца после разговора - я поняла, что я чарльз.
что чарльз в этой ситуации кромешного пиздеца, непонятного ему даже с телепатией, потому что он просто думает иначе, чем эрик, точно так же отодвинул бы ее от себя.
как будто у него дел других нет.
(конечно, я благополучно игнорирую присутствие чарльза на эриковом суде).

@темы: тексты, проза, нет, я должен танцевать!, налей себе ещё немного экстраверсии, завещание крессиды, he touches hendry and sets him on fire