Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
02:00 

фичок

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
очень хочется орать "я пишу, господи, пишу", но приходится сдерживать себя, потому что это бессистемная штука, держащаяся только на ритме (я уже почти перестала говорить про ритм вслух, когда мпопов объяснил мне, что он не может учить наизусть стихи на латыни, потому что у него плохой слух. я взялась объяснить ему разницу, и теперь я открываю рот, а оттуда: РИТМ ТЕКСТА РИТМ ТЕКСТА). я подчеркнула там все неосознанные цитатки и перекликающиеся начала абзацев, но в итоге все равно вышла какая-то муть. я уже перечитала и придумала ей красивое объяснение, но лучше я замолчу, а вам отдам это.

Сегодня первое марта, день королевского спектакля; в знак чести рисую лилию.

Ему не помешало бы нарисовать лилию у себя на плече, а потом, восхитившись лёгкостью линии, увековечить её раскалённым железом, - он хрустит пальцами, заставляя Нику бросить укоризненный взгляд из-над конспектов. Ваше Величество, не смотрите на меня так, не смотрите на меня вовсе; если бы Вы знали, Вы не были бы так благосклонны, потому что моё преступление страшнее и грязнее мольерова, даже зная Вашу, Король-Солнце, новомодную толерантность.

Любопытный закон - очень легко быть терпимым дистанционно: а в Штатах, знаете, - действительно, где же ещё, - есть общество людей, которые возбуждаются от хлопка воздушного шарика, так вот, они устраивают вечеринки с блэкджеком и гелием, очень весело, надо думать. Ну и что же - они не имеют права на счастье? Права на свободу?
Надо думать также, что если кто-нибудь из родителей друзей вашей младшей сестры недвусмысленно заблестит глазами на дне её рождения с клоунами, бисквитным тортом и шариками, вы не будете готовы принять его в свои объятия; вероятно, вы захотите провести его по 135-й*. Так и здесь, Ваше Величество - надеюсь, моя метафора была Вам понятна, хотя сестры у Вас нет. Разрешите встать.

Наверное, всё начинается тогда, когда он понимает, что влезть в чужую кожу - кальсоны, кафтан, камзол, много иностранных слов на "к", - сложнее, чем думалось. Саша Файер хочет играть мушкетёра так давно, что уже и не помнит; грозный взор, широкая поступь, резкое движение головой, чтобы отбросить со лба волосы, - всё это родилось с ним, взросло в нём, а не оттачивалось долгими тренировками. Саша Файер всех обманул - никто ничего не понял, все говорят "не то идиот, не то благородный рыцарь" - и никто не знает наверняка. Он и сам не знает. Он хватает шпагу и цепляет прямо на бедро.
Только в ноябре года две тысячи тринадцатого, от начала же революции... к дьяволу революцию! вдруг выясняется, что этого недостаточно. То ли он не очень усердно тренировался, то ли не оттачивал мелочей, но он выходит на сцену и забывает слова.
Противоборство рыцаря с идиотом ёмко разрешает Ароновна.

Приходится всё начинать сначала.

Он учится передвигаться в замкнутом пространстве: четыре метра на два с половиной, по бокам декорации - параллелепипеды, мечтающие превратиться в цилиндры путём периодических поворотов - превращать, вращать. Он просит Алису научить его держать шпагу и делать выпад - он занимался фехтованием четыре года, но приходится взять за ворот свою гордость (осязаема, как кафтан Муаррона) и выгнать её из труппы, повесить у себя под окнами, написать в предсмертной записке, что она - слабый актёр. Он заново учится кланяться, улыбаться; каждый вечер, не занятый подготовкой к олимпиадам, он подолгу стоит перед зеркалом и, грозно глядя на отражение, говорит "помолись".
Но даже если все жертвы лучшего во Франции фехтовальщика заломят руки, Богу закричат - он не услышит.
Словно насмехаясь, - о, если бы Ты мог, Господи, как просто было бы возненавидеть Тебя, - Бог посылает ему человека, при взгляде на которого остаётся только кусать локти, а этого не умеет ни один бретёр, как бы искусен он ни был. Когда Саша Файер смотрит на Колю на сцене, ему хочется выхватить шпагу и воткнуть ее Коле подмышку, - кровь плеснёт на половицы и рампы, свет от них окрасится в тёмно-красный, а он, огромный, с мокрой шеей и белёсыми волосами на подбородке, наконец перестанет занимать отведённое ему место с такой невозможной аккуратностью, почти изяществом, если такое слово вообще к нему применимо; он взвоет от боли, он покатится по полу, он ляжет и останется неподвижен, ежеминутно приобщаясь святых тайн.
Саша Файер рисует в тетради по физике координатные плоскости черной капиллярной ручкой (опять иностранные слова) - много чёрных крестов в знак скорби, в знак бездарности, в память собственному таланту, сравнённому с чужим и вследствие этого сравненному с землёй. Он говорит себе: "Это спектакль, просто спектакль" (еще четыре нерусских "к"), а потом садится на подоконник у заклеенного чёрной бумагой окна за кулисами и рассматривает глубокие борозды от ногтей на ладонях. В какой-то момент он понимает, что не знает, что именно заставляет его пытаться вылезти на противоположную поверхность собственных рук. Это может быть что угодно: тупая зависть чужому дару, гнев Д'Орсиньи, которому мешают растлить девицу (сцену отыграли только что), попытка сдержать восторг, попытка покончить с собой - свет от рампы прямо в глаза, кисть с запястьем перепутать недолго. Может быть, он так страдал, что у него появились стигматы. Может быть, он пытался задушить Колю, а тот отдирал его руки от своей шеи и расцарапал их обоих.
Он смотрит, но разглядеть с подоконника ничего не может, кроме того, что у Бутона... я несчастный мальчик, чтоб вас черти унесли, дьяволы, черти, невозможно даже звать его по имени, пока он пляшет по сцене в чулках, а овощи не участвуют, никто не хочет участвовать, когда нет возможности быть лучше всех, лучше него, - Саша Файер кусает кружево на рукаве и рычит от злости и восхищения. Ароновна всплёскивает руками "Вы бы так не смогли, правда, дети?" - и он затыкает рот кружевом, чтобы не взвыть: нет, никогда, никогда. Прерванная мысль всё-таки долетает - у уходящего за кулисы Бу-коли (верно: скрыться в леса и вести пастушеский образ жизни, только не это всё, не это) голые икры, смуглые в белой шерсти. Генеральная репетиция, Саша Файер, а у тебя в голове премьерный показ "Мнимого больного", не меньше. Ведь это срам икры, свиные ножки, Пушкин и Тарантино к тебе вопиют.
Взвыть, возопить. Взвиться.
Зубами впиться.
Генеральная репетиция.

Страшно было ещё с сентября - что не выйдет, не вытянется, при этом собственный провал казался не менее ужасным, чем провал вообще; после каждого ароновнинского окрика думал: всё, конец ему и его мушкетёрским амбициям, прогонит его, возьмёт на замену Соню Ерёмину; а вышел на сцену - и тишина.
Тихо в зале - кто-то один щелкает камерой, кто-то другой переступает с ноги на ногу, потому что люди всюду - на креслах, на подоконниках, на полу; страшно представить, как будет громко, если все они захлопают на две секунды раньше. Тихо за кулисами - наконец-то молчат, и никто не шуршит плащом и не учится петь на латыни. Слабо тянет холодом из приоткрытого окна, приторно пахнет цветами и кофе - букетом от настиной мамы.
Громкие только слова у него во рту, и это - самое странное; он рычит, звенит шпагой и преувеличенно выгибает руки и ноги, а в голове пусто, пусто, - так чувствуешь, когда едешь зимой на машине, и согрелась только спина, а щёки горят от холода и пальцы ещё ледяные.
У Саши Файера горит лицо и леденеют пальцы, но он не чувствует этого, высыпая монеты в ладонь Сумарокову; маркиз Д'Орсиньи - помолись! сверкает глазом из-под сжимающей висок повязки.
В глаза Саше Файеру светят рампы, он ничего не видит и не успевает остановить маркиза, когда тот закрывает ему оба глаза ладонями изнутри.

Опустошённый маркиз валится с ног в закулисном глухом затишье. Выплеснул, выкричал, согнулся от колющей боли в груди - вышел поклон; это из зала, как кинжал, метнули аплодисменты. Он оседает на пол, вспотевшей рукой срывая из-под волос повязку, и прозревшим глазом пялится в черный задник - в золотой, тускло блестящий в темноте кафтан.
Так, должно быть, чувствуют себя голодные вампиры: звук идёт как-то боком и волнами, то спадая, то нарастая, перед глазами волнуется чёрная бархатная завеса, и кто-то тянет его вверх, ставя на ноги у стены. Золотоволосые девицы нравятся вампирам потому, что их проще разглядеть, когда всё вокруг идёт тёмными пятнами. Одноглазый маркиз, прикрывая рукой обнажённое око, другой вцепляется в золотую ткань.
Ни капли сил - а они нужны, чтобы выйти сейчас из зала, ответить на похвалы, криво ухмыляться, стоя в 15-м с блином в руке, и разглядывать чью-нибудь голую спину. Больше того, нужен талант - чтобы все, кто будет восхищённо фотографировать эту спину, не догадались, что больше всего ему хочется лечь и закрыть глаза, - маркиз вздыхает и утыкается носом в плечо кафтана, пахнущее мокрой тканью и потом. Нужен глоток таланта, чтобы не выпустить ещё полчаса наружу того, который только этого вечно и хочет - позы в нём едва ли не больше, чем в самом Д'Орсиньи, но, в отличие от него, он совершенно не умеет обращаться с собственным телом.
К тому, кто стоит перед ним, маркиз даже сквозь вампирье бессилие чувствует злость и зависть - ему явно легче, чем маркизу, ему почему-то не приходится никого сдерживать внутри себя. Смешок - дураку понятно, что это невозможно; роль должна захватить человеческое тело и подчинить его разум, и это единственная возможность почувствовать всё то, что Автор вложил ей в рот. Д'Орсиньи повезло, ему попалось слабое тело и разум, мнящий себя творцом - лучшее сочетание, такому в голову можно пролезть, а он даже не почувствует, до самой последней минуты будет думать, что это он "отрабатывает роль" - а не она его. Вот у бедняжки полоумного неудача, у его тела разум - стена, он, кажется, при всей своей сумасбродности так сквозь нее и не пробился. А этот... непонятно, что такое. Как будто и не боится, что его вот-вот выпнут из тела и начнут снисходительно кивать на восхищенные отзывы. Что ж, тем проще - он не настороже.
Отчаянный вампирский выгиб - Д'Орсиньи прошибает волна холодного пота, как будто на заседании Кабалы из него решили изгнать дьявола, - и он впивается влажным от напряжения ртом в открытую шею над воротом золотого кафтана. Кафтан вздрагивает и вяло брыкается, в нос маркизу лезут волоски на загривке, пока он судорожно пьёт чужую силу.
Вдруг всё бледнеет - как будто повернули кран, закрыли занавес, и погасло адское пламя рампы. Они всё там же, за задником, стоят, прижавшись друг к другу, маркиз упирается лопатками в стену, и из зала медленно вытекают последние капли зрительского восторга, пока свет из окна с разодранной чёрной картонкой вместо шторы облизывает его ботинки. Опасность миновала - он утирает рот и смотрит на своего спасителя. Благодарю вас. Где дама, которая привела меня сюда? Я здесь, маркиз, но я вовсе не дама - над воротом золотого кафтана, на подбородке, белесые волоски, и он едва не впадает в негодование снова - за помощь нужно платить, Д'Орсиньи всегда платят свои долги, но что скажет Его Величество? Что скажет архиепископ? Станут ли они его слушать, ведь не послушали же Мольера?
Свет из окна ложится на его щёку, и прохладные пальцы накрывают свет.
Капитан компании чёрных мушкетёров может благодарить кого пожелает, и пусть кто-то попробует ему помешать, - он сжимает рукоятку шпаги, гарда закрывает подрагивающий кулак. Д'Орсиньи гуляет сам по себе и делает то, что ему вздумается - прямо сейчас, прислоняясь плечом к стене за задником и сжимая шпагу в руке, он целует тушильщика свечей театра Пале-Рояль.

И никто никогда не узнает.
Первому - конец.

@музыка: кино - саша

@настроение: должно быть, это итальянский воздух (с)

@темы: тексты, проза, нет, я должен танцевать!, завещание крессиды, Мари, 57

URL
Комментарии
2014-03-02 в 17:20 

dikovka
Давай похерим эту игру в поцелуи и пойдем жрать
хохотала

2014-03-02 в 18:32 

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
dikovka, о, сир!

URL
   

комизм тотальности мелочей

главная