udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
У Придворного Старца длинное красивое лицо

«Как может быть старец красивым?» - говорит старший брат, насмешливо улыбаясь – не насмешливей, чем позволяет этикет, но все равно немного обидно.
Она не отвечает. Продолжает думать о смуглом Старце, о том, какие у него чудные морщинки вокруг глаз, и какие эти глаза глубокие и темные – как колодец в королевском саду.


и пальцы – длинные, тонкие, «аристократические», с крупными костяшками.

«Да ну, паучьи лапы, а не руки», - поддевает брат, а она думает, как Старец этими пальцами постукивает по грифельной доске, когда она отвлекается.

На самом деле он, конечно, никакой не старец – на двадцать пять лет старше нее. Но ей десять, а в десять все по-другому. И время течет иначе.

Иногда она думает, что они живут с разной скоростью, ведь, сколько бы она ни росла, он для нее все старик. Люди с разницей в двадцать пять лет женятся – она слышала о девочке всего двумя годами старше, которую выдали за взрослого мужчину. Это, впрочем, не редкость в Королевстве. Он был богат.
Но и люди, живущие с разной скоростью, для Королевства – не редкость. А она удивляется.


Да и «ученым» его не назовешь – при королевском дворе неученых нет.
Если молодой юноша старика перещеголяет – будет невежливо. Если же старик старика – терпимо. Поэтому умнейших и стали звать Старцами – оправдывать мудрость.
Хоть это и глупо.
Королевство вообще кажется ей глупым, чем дальше, тем чаще. Оно – как расползающаяся дыра в ткани, которую хотят прикрыть маленькой заплаткой (заплатка – все, что делают сейчас Таро, не желая ни работать, ни уходить).

Ах, какие карточные домики снятся ей по ночам! Во много легких, ажурных этажей, дунешь – разлетятся. Она идет осторожно, на цыпочках, изо всех сил стараясь ничего не задеть, но все равно задевает, и карты летят пестрым вихрем, увлекая за собой кружевной подол ее юбки. А когда все они оказываются на полу, у нее в руке остается одна. И это всегда Смерть.

Говорят, сны – о том, о чем больше всего думаешь. Она старается думать о королевском конюшем – крепком светловолосом юноше, - или о нарядах придворных дам. Но ткань скоро распадется на кусочки – нитки торчат во все стороны.
Ей четырнадцать, она понимает.
Старец – мастер метафор. Он выдает их колодами, а ей бы – ей бы успеть понять. Она хочет рассказать ему про рвущуюся ткань и карточные домики из своих снов, но не решается – критики боится больше всего на свете.

Скажет-то он – красиво, а подумает – «что с нее взять, дочка каменщика и придворной прачки».

И молчит. Ей семнадцать, и ей страшно.
В ее восемнадцать ткань рвется с треском. Оказывается, у ткани есть голос и кровь. Но немного.
Бунт продолжается шесть томительных дней, в течение которых она заперта в замке, а затем армия в массовом порядке переходит на сторону восставших, и Таро покидают Королевство.

Она сидит в углу комнатки и прячет лицо в ладонях, а он заходит широким шагом и улыбается покровительственно – она слышит улыбку в голосе.
- Что ты сидишь здесь? Выходи, народ празднует свободу!
- Какая же свобода там, где жестокость? – голос у нее дрожит, но через руки выходит почти насмешливо.
- Свободу без жестокости не построить.
Она стремительно оборачивает к нему бледное лицо с блестящими злыми глазами.
- Какая красивая, - поднимает брови он.


О том, что Придворный Старец мертв, она узнает много позже – когда Олаф отдает приказ с почестями похоронить погибших. Он растерзан толпой празднующих свободу в холодных коридорах замка Кубков.
Агата – нынче уже Королева Агата – долго стоит перед носилками, на которых лежит его тело, и Олаф не может сказать, где блуждают ее мысли.

@темы: тексты, проза, Королевство