17:45 

датский

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Мы все теперь как будто в дурке.
Я так считаю не один.
Цвет коридорной штукатурки
Всех повергает в жуткий сплин.
Но, муз призвавши на подмогу,
Пора быть гением пера:
Воспеть обманчивую ногу,
Кудрявость рыжего вихра;
Пора хвалу отдать по праву
И глубине зеленых глаз,
Пора припомнить кротость нрава,
Упомянуть души алмаз...
Все то, что мог бы я восславить,
Займет десяток "Илиад".
Но здесь пора мне точку ставить...
Подаришь благосклонный взгляд?

"Я хочу обожать его душу - только душу, душу и душу!"
Н. Эрдман, "Самоубийца"
"Сколько раз говорил я тебе - перестань ты волосы красить!"
Овидий

Рыжела Сима одиноко,
Теперь нас трое. Но постой:
Чем в рыжем цвете больше проку,
И чем претил ей цвет родной?
Ужель хотела переменой
В себе другую произвесть?
Но разве преумножишь хенной
Достоинства, коих не счесть?
Ты лучше танцовать не стала,
И что ж? Ведь знает целый свет:
Танцовшиц лучших очень мало,
А может быть, и вовсе нет.
Все так же хохот твой заливист,
Все так же вкусны пироги,
Все так же - с Пушкиным мы спелись! -
Изящен силуэт ноги.
Пуст ь причитает Саша Файер,
Что, мол, души у рыжих нет -
Твою я просто обожаю.
С любовью, рыжий твой поэт.


Люты холода зимы
В пригороде Пскова.
Поздравляем нынче мы
Вову Червакова.
Залихватский гитарист!
Молод, статен, голосист!
Саши Файера здесь нету?
Я хвалу свою несу:
Сколько вдохновенья в этом
Молодецком голосу!
Сколько поэтизма в этих
Золотистых волосах!
Все великие поэты
Ножки стиснули в руках!
Пиит, Володей вдохновенный,
Рукой рассеянной бряцал
И начертал ей незабвенный
Сей именинный мадригал!
01.11.12.


Окрыленный вдохновеньем,
Взял перо и рек пиит:
Люблю тебя безмерно, Женя!
Люблю твой вечно бодрый вид,
Люблю твой взгляд - прямой, открытый,
Покатый лоб и ровный нос,
Изгиб бровей полусердитый,
Курчавость легкую волос,
Твоих широких плеч массивность
И спину ровную твою,
Всю вместе взятую красивость -
Лишь ножку, каюсь, не люблю.
И ты же, душенька, по сути,
Во всех нарядах хороша.
Какие плечи, что за грудь и
Что за душа!
По твердости и силе воли
Ты, верно, будешь стоить двух -
С тобою на футбольном поле
В нас теплится командный дух!
А безупречность дефиниций?
А твой английский перевод?
О да, нам есть, к чему стремиться,
Второй уж год!
Боясь ревнивых осуждений,
Хочу заметить: я не лжец.
И именинник, мой Евгений,
Достойный получил венец.
09.01.13.

Стыдливо сжавшись в углу дивана
В углу гостиницы "Адмирал",
Я тихо вою. Прости мне, Анна!
Я трое суток уже не спал!
Листая перлы великих предков
И погрузясь в гениальность строк,
Я ничего написать не смог.
Их рифмы метки, мои же - редки;
Блистает пышностию их слог,
В сравненьи с которою мой - объедки!
Я понял: труд мой уходит втуне,
И быть пиитом я не готов.
Не лучшая мысль в ночь накануне,
Но: я не умею писать стихов.
Из монологов безумных женщин
И иллюстраций состряпать стих?
Моих страданий путь бесконечен!
Зачем же я - не один из них?

Теперь, отставив это кокетство
И отведя от груди кинжал,
Желаю: отринувши домоседство
И с ним сопряженное самоедство
И всякое прочее людоедство
(Что не касается буквоедства,
Заметь), умей сочетать сумасбродство
И прочее баловство с усердством
Во всем, что касается деловодства.
Досужество не превращай в тунеядство,
А дружество - в многомужество - о!
Не слушай этого стихоплетства!
Не то юродство, не то уродство.
И чтобы в тихих омутах детства
Никто твоей облик не искажал.

"А Пров сказал: Хо-хо!"
Веничка Ерофеев

В каком году - рассчитывай,
В какой земле - угадывай,
С утра в четверг в пятнадцатом
Сошлись семь мужиков.
Не выспавшись, не выпивши
С утра пораньше кофею,
Стояли в ряд - у каждого
Душа что туча черная -
Гневна, грозна, - и надо бы
Громам греметь оттудова,
Кровавым лить дождям,
Но мирно все окончилось:
Сошлися - и заспорили:
Знакомец наш Максим Попов,
Большой знаток истории,
Он сколько знает дат?

Андрей сказал: сто семьдесят
А Слава: нет, сто восемьдесят,
А Дима: все пятьсот,
Две тысячи сто семьдесят -
Сказали Вовы: Черваков
И Сумароков тож.
А Коля вдруг потупился
И молвил, в землю глядючи:
Сто тридцать одна тысяча четыреста четырнадцать.
А Файер встал на цыпочки
И выкрикнул: мульон.
А по какому случаю
Собрались здесь ребятушки?
Знакомец наш Максим Попов
Сегодня родился.
Поздравим же Максимушку
И выпьем за него.

Андрей сказал: по шкалику,
А Слава: нет, по чарочке,
А Дима: по ковшу.
По кубку золоченому!
Сказали Вовы: Черваков
И Сумароков тож.
А Коля вдруг потупился
И молвил, в землю глядючи:
ПО жбану, по бидончику, по крынке, по стаканчику!
А Файер встал на цыпочки
И крикнул: по ведру!

Где Женя был? вы спросите,
А Женя опоздал.

Алиса – в сон,
Богуславский – в сон,
А я – в безнадежный сплин.
Какой взять тон,
Чтобы этот ком
Расправить в приличный блин?
Пушкин безмолвствует – томный взор,
Кудри свисают вниз.
«Я-то немало стихов писал,
За этот сама возьмись!»
Сказавши так, он накинул фрак,
Цилиндр схватил со стола,
И в сени прыг, и с крыльца на двор -
И я его не нашла.
Некрасов – вон,
Маньеристы – вон,
Едва мой услышат глас,
И Роберт Фрост,
Словно черный дрозд,
Стыдясь, опускает глах.
И сам Фуко,
И другой Фуко:
«Хо-хо!
Ты думаешь, нам легко?»
Жуко
И вовсе вскочил на ко
И ускакал далеко-далеко.
Один Басе
Мне помог, но все:
И танка, и хокку,
И хокку – вид сверху,
И хокку – вид сбоку,
И хокку спиралью,
И хокку с моралью -
Не то было это все!

Прощаюсь с Басе я и славлю все,
Что славного в Нике есть:
Рушимость стен,
Лилейность рамен,
Натуральные кудри,
Спокойную мудрость,
Различие гласных и несогласных,
Стихи – потому что они прекрасны,
Слона с зарей в зоопарковой клетке,
И всех соседей по лестничной клетке,
И это еще не все.


Врачи, Алиса, все-таки скоты:
В бахилу вдев изменчивую ногу,
Он долго жмется с мамой у порога
И жалуется: нас, мол, слишком много
Для среднестатистической среды.
А на кольце все намертво стоит,
В желудке дурно, на душе прескверно,
И снова: много вас неимоверно,
И потому приветствует, наверно,
Меня усталым "что у нас болит?"
И, провались оно в тартарары,
Советует мне "полежать немного" -
Неделю. Лучше даже полторы.

Я вас любил - надеюсь, строки эти
Расслышите сквозь мой бессильный сип
И будете блаженствовать на свете,
Пока пиитов валит грипп.

Едва на холмы ночь решится мглу спускать,
Я уж перед столом, высоких чувств заложник,
Но на челе моем печальная печать.
Кто станет колыбель мне бешено качать?
И где народ, чтобы шатать треножник?
Все тихо предо мной, печаль моя светла,
Печаль моя... полна тобою!
Но раз полна тобой, то как она могла
Печалью быть? Тем боле, светлой? Ну дела,
Да я бы вовсе ничего не поняла,
Когда б одной из них случайно не была,
Ручаюсь полной светлой головою!

Оставим эту блажь, иначе I will blush...
Нет, с языком игру оставим тоже,
К большому сожалению - похоже,
Кому-то это здесь не по нутру.
Шепчу автоматически "о боже"
И бью себя развязно по бедру...

Прости - и с днем рождения, Яна.
Будь умницей, большая расти,
Читай, пиши два "н" в "деревянном"
И продолжай цвести и плести.
Конец! Взор опускаю смущенно,
Не знаю, что подумаешь ты,
Но примешь, чаю я, благосклонно,
Плоды словесной сей... полноты.


Ах, я люблю Тоскану в начале мая!" -
Думаю я, чемодан себе собирая;
Думаю я, с чемоданом в авто влезая;
Думаю я, в аэропорт приезжая;
Думаю я, приезжая и привозя
Новую "Пой, Томми, пой" - железные струны!
Неумение отличать сонет от канцоны,
Сашу от Сони, а Гоццоли от Челлини.
Пока я не знаю ее, не любить нельзя.
Потом мы неделю ходим и зрим красоты,
Я узнаю - не все, но хотя бы что-то:
Чем от других сумел отличиться Джотто,
Сколько пилюль у Медичи на гербе,
Сколько раз Данте виделся с Беатриче,
Кто расписал Сан-Марко и Санта-Кроче;
Зная все это, я под покровом ночи,
Глядя в густую мглу, говорю себе:
"Настя, ты возомнила себя Максимом;
"Много знаешь" и "крепко спишь" с трудом совместимы,
Выпей какао, шею и уши вымой
И прекрати информационный сбор!"
Я знаю, что, встретив у Бродского слово "адрес",
Читатель знающий ждет уже рифмы "абрис".
О Коле я знаю только - он хочет лабрис
(Лабрис - большой обоюдоострый топор).
И потому люблю его до сих пор.

Из окна гостиницы город неузнаваем -
Мы живем в трех километрах от взлетных полос.
Флорентийский рассвет нас всех задевает краем,
Направляясь на пьяцца Питти - листочки роз
И дорожки парка посыпать позолотой.
Я стою на балконе, пряча замерзший нос.
Брунеллески, Мазаччо, Липпи, Челлини, Джотто -
Золотится и удлиняется долгий звук.
Смальтой с блестками мостовые выложил кто-то,
А в придачу к ним - все вокруг.
Эпидемия мидасовой лихорадки -
У Давида сверкают золотом кисти рук.
Пока Венеция мучается в упадке,
У нас обед.
Каждый съедает с готовностью без остатка
Круглый золотофонный медичев герб;
Каждый - скульптура; с собственной позой, жестом,
Неповторимо отлитым набором черт,
Сглаженным до зеркального блеска местом,
Где шея делается плечом.
Дабы не сделать все это общим местом -
Настино место особое в этом всем.
Настя знает устройство адской воронки
И потому умеет играть с огнем.
Запястья у Насти тонки и чувства тонки
(Пишу, за каламбуры себя коря).
Ювелирно-миниатюрная, как солонка
Челлини для французского короля,
Прекрасная, словно фрески у Фра Беато.
Слон восхищенно стихает.
Встает заря.

Я помню только комнату и стол
И на столе пирог.
И аромат - как только я вошел,
Я был у Ваших ног.
Я помню март, дождливый Элевсин -
И целый час
Из-за стены сырых холодных спин
Я видел Вас.
В подъезде Вашем помню два часа
И вежливый отказ,
И нежный свет, что ни - о, небеса!
-Сходил из Ваших глаз.
Изгнание из рая помню я
На той стене.
И ровный свет Мазаччо, жизнь моя,
Горел во мне!

Простите. Мне бы пару дней на роздых.
Должно быть, это итальянский воздух.

Соня,
Проверяя стихи Максиму на ритм и такт,
Говорила мне, по привычке косясь сурово:
"Ведь тебе и меня поздравлять еще, как-никак;
Когда станешь читать, мы будем смеяться так,
Что никто не поймет ни слова.
Соня
Подавала чуть больше поводов полагать,
Что мы с ней не будем поняты окруженьем.
Если нет разговоров - нечего понимать
(Страшно интересно, где я могла витать,
Пока все вокруг занимались пробным сближеньем?).
Вероятно, с Соней - лелея мильоны тем,
Выбранных ей и мной задолго пред тем,
Когда мы и не подозревали, что в жизни встретим, -
Соня знает меня с тех пор, как мне было семь,
И, боюсь, смеяться планировала над этим.
Соню невозможно представить ничем иным -
Так не изменяют с возрастом вид картины.
Пена морская, ветер, клубится дым,
Соня идет из вод, поводит плечом худым -
В полном вооружении, как Афина.
Художник по имени Жан Антуан Ватто
Виртуозно умел обращаться с цветом
Я виртуозно говорю не о том.
Обе Сони равно ввергают меня в восторг.
С нежностью,
косноязычнейший из поэтов.

(на самом деле, его нужно читать, убрав из рук тетрадку и условно-осмысленно ими размахивая, левой рукой изображая соню одну, правой - соню вторую. представим, что так оно и есть)

Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман.

П

Я посвящал стихи Любови
(Надежде, признаюсь, не смог -
На третьем слоге в первом слове
Мне бедным показался слог).
На очереди тихой Слава -
Но что и как писать о нем,
Когда колон закабален,
Над Волгой раздается стон,
Пленен и сослан в Авиньон
Климент, и миллион имен
Навис десницею кровавой?!
До лучших отложил времен
Я стихотворные забавы.
Недолго мыслию моею
Владел экзаменов исход -
Пора творить, хандру развеяв!
Вперед!
Как много славного (простите)
В убогой памяти лежит;
Уж впереди маячит Питер,
А там - моржи,
Коты пурпурны в лунном свете,
Играют Куперен и Бах,
Два Ахиллеса и две трети
Гоняют сотню черепах;
Там рококо не против хокку -
Ни дать ни взять небесный сад!
И руки в бороде по локоть
Лежат;
Там на неведомых дорожках...
Язык мой - враг мой, боже мой!
Ватто всех леди, как нарочно,
Галантно развернул спиной;
Мы никому не помешали,
Мы не будили спящих Вов...
О боже! В этом мадригале
Так много непонятных слов!
Увы! Чем дале, тем вернее
Поэт неясностью грешит.
Чем непонятней, тем умнее -
А чем умнее, тем скорее
Он делается знаменит!
В столицах шум, орут оравы
И рьяно рукоплещет люд...
Какой поэт не любит с(С)лавы?
И я люблю.

Стихи о бедном пиите, находящемся в раздоре с собственной музой, и светлой деве, указавшей ему путь ad astra

юнну мориц помню
некрасова - нет
печально бытие

(автоинтертекстуальный эпиграф)

Под водоколыхание
За пламенным лобзанием
У сонного ручья не я
Досуг свой провожу.
Под робкое дыхание
И доброе мычание
И дружеское ржание
И остальное
Пред ночное
Звукоизвлечение
Стихи, стихи пишу!
Печальная история!
С любезной музой в ссоре я,
Испытываю горе я,
В бездействии томясь.
Утеряна гармония
Средь этой какофонии -
Пишу стихи в вагоне я,
В вагоне мрак и грязь.
Какое наслаждение
В подобном положении
Писать стихотворение,
Описывать не мне.
Но этот день рождения
Во мне рождает рвение,
Какое-то горение!..
Так что же в этом дне?
Что?..
Поздравлять Малику я
Пылаю страстью дикою,
Едва ли не чирикаю,
Черкая в свой блокнот!
Так пусть же не пройдет ни дня
Без вдохновенного огня,
И пусть вовек она меня
Себя не гонит от.

Что общего между июлем и октябрем?
Оба - вторые в своем четвертьгодовом
кроссе; оба занимают в строке три места,
Если стоят в Творительном - если честно,
Более общих черт не найду у них.
Разве что (я краснею; нет, я бледнею)
В конце одного - день рождения у Андрея,
В начале другого он получает стих.
На исходе двух лун ожиданья он сух и мрачен;
Мне кажется, что на первое наше пятничное
Последний вышедший фильм Полански "Резня"
Андрей несет исключительно для меня.
Андрей шлет мне Молли Нильсон и Joy Division
И все глядит, задумчив и неподвижен,
Сквозь мой затылок на физике и труде...
У нас нет труда? Товарищи, мы в беде.
И больше всех - я. Три тысячи черных лилий
В знак чести и скорби цветут на моих полях.
Милый Регистр, спасибо за то, что были
Так терпеливы (олимпиевкое "ах!"
Заменяется олимпийской скоростью речи).
Снимки Андрея дивны,
Андрей советует фильмы,
Андрей советует книги -
Шэл Силверстейн, Тиль Уленшпигель,
Андрей показал мне Вебли,
Кружок анонимной гребли,
Да мало ли что!
Но этот мотив опозданий
Рефреном два года тянет-
ся и уже скоро станет
Моей характерной чертой.
По закону того древнегреческого словца,
Начнем сначала? То есть, прости, с конца.
Я посмотрела "Начало" от начала и до конца,
Начало конца есть начало одиннадца...
Где Саша Файер, чтоб сжечь меня со стыда?!
Да.

также в число датских входят севастопольские сонеты, Немного огня, стихотворение для Мари про Ахиллеса и черепаху и летний цикл "Франция и я"

запись будет подниматься по мере рождения драгоценных.
и все.

и не все.
Войны, мой Телемак,
Кончились все вничью.
Грекам неважно, как
Я теперь поступлю.
Только в мозгов гробах
Трупы лежат царей.
В море, подол задрав,
Сбросился царь Егэй.
Мне неизвестно, где
Я нахожусь. Жара.
Я не люблю людей
И долго сплю по утрам.
Тянется день длиной
В тысячу "Одиссей".
Книги, где все умрут,
И кино, где умрут не все.
Странствовать как без сил?
Сонм мне на сонм похож
Рижских гаргульих рыл
И рубленых рижских рож.
Сбился со счета рот.
Пусть я мяса не ем,
Что-то мне застит слух,
Ибо белеет стих
И выходит опять
Грустным и про меня.

Только все "про меня"
На самом деле про Вас.
И почему-то там,
Где отчество и цвет глаз,
Пятьдесят семь, год выпуска и гумкласс.
Мой Телемак,
Как получилось так?
запись создана: 03.10.2012 в 20:50

@темы: якобы постмодернизм, тексты, стихи, нет, я должен танцевать!, Мари, 57

URL
Комментарии
2014-09-01 в 22:27 

S is for Sibyl
"Мне всё кажется, что на мне штаны скверные, и что я пишу не так, как надо, и что даю больным не те порошки. Это психоз, должно быть." А. П. Чехов
а что означают эти цифры?

2014-09-02 в 16:14 

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
S is for Sibyl, день месяц год

URL
2014-09-02 в 16:21 

S is for Sibyl
"Мне всё кажется, что на мне штаны скверные, и что я пишу не так, как надо, и что даю больным не те порошки. Это психоз, должно быть." А. П. Чехов
weirdweird, 3107021013?

2014-09-02 в 19:51 

udemia
гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
S is for Sibyl, обычно я читала день в день, тут опоздала - день рождения был 27 июля, стихи - 2 октября
и он не разрешил мне читать их всем и тешить свой эксгибиционизм

URL
     

комизм тотальности мелочей

главная