Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: проза (список заголовков)
23:42 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
подумалось: эх все проходит
ну да вообще-то проходит
но что-то новое скоро произойдет
а что-то уже происходит


ну и денек это был. пар было пять штук, с половины одиннадцатого до шести, с двумя преподавательницами, у каждой по семинару, к каждому пять штук текстов. а нам еще нужно было распечатать билеты. в этот раз в кисловодск никто не уезжал, просто принтер не работал. окончательно пожертвовать своим интеллектуальным лицом, вломившись к руководительнице курса с просьбой позволить нам пройти на оперетку. да впрочем чем там жертвовать, блестками под глазами или помадой на подбородке. пораньше сбежать с последней, бочком пробираться к выходу. на перегонах метро я читаю про жана батиста гренуя. все эти запахи: бергамоты ожиданий, и померанцы прошлого разочарования, и литры опереточного розового масла, – беспокоят ноздри моей души.

у меня отвратительная ноздреватая розовая душа.

зал плотно, как чемодан, уложен рядами красных бархатистых стульев. я опасаюсь увидеть здесь свою ученицу, как это случилось в прошлый раз, но этот страх уже сформулирован, поэтому я сама себе подбрасываю другие. увидеть здесь свою учительницу. а ведь могла бы быть – какая-нибудь ольга федоровна, которая возила параллельный класс в санаторий в подлипки и заставляла их делать в коридоре зарядку с раскрашенными деревянными палками, так что я, когда приходила рано, боялась, что меня этой палкой зашибут.

после того, как все кончится, мы уже договорились, мы еще раз пойдем и напьемся.

долго, долго играет оркестр, и томительно хорошо поет тонкокостная девушка, и на экране как будто ведут по узкому коридору картинной галереи с синими стенами, наконец разворачивают и утыкаются невидимым глазом в пустую раму, где постепенно проступает огненный контур лица.

у маэвы длинные светлые волосы и светлые голые ноги, и когда солаль подходит к ней – нежно берет посередине предплечья, и она смотрит ему в лицо и поет ему в лицо. маэвы мне и не хватало для полного счастья.
потом она будет низко наклоняться к диан, и они будут улыбаться друг другу.
потом они будут сбегать по фосфоресцирующим ступеням втроем: диан с голой ногой, ноэми в платье из черной марли и она в сверкающем комбинезоне – и это будет концерт какой-нибудь группы, какую я любила в две тысячи шестом, и мне вовсе даже не будет стыдно.

солаль в конце песни обвинительно посмотрит со сцены. на экране сверкнет контур его бровей и набрякшие темные веки.

ноэми и диан будут плеваться, проплывать мимо друг дружки в огромных кринолинистых черных платьях, будут одновременно обозленные и изящные.
диан будет показывать язык и петь гадким голосом и немедленно улыбаться – на то он и концерт, чтобы не играть злость слишком всерьез. ноэми будет теряться на каждом резком звуке, но вытянет последний припев своей песни так, что я буду сидеть молча и слушать.
они обе будут много петь сами, и я буду этому удивляться, потому что у меня они еще не заработали этого статуса, я их видела только на картинках, как генрих восьмой своих женушек.

всех их я буду хотеть поцеловать.

потом выйдет микеле – все они станут выходить из центра, где ступенчатые подмостки и проекция красного бархатного занавеса, мало ли чего проекция, красные складки, mon dieu, – он будет в белом каком-то мундире с золотыми шнурами и мягких фиолетовых, почти пижамных брюках, и лицо у него будет в золотой штукатурке, но гладкое и спокойное, как и должно быть.
я возьмусь его фотографировать – от идеи пассивного наблюдения я отказалась, как только вошла сюда, потому что все это слишком красивое, мне слишком важно это помнить, чтобы полагаться на свою память. но сфотографировать его как следует будет невозможно, потому что он станет сверкать и отсвечивать, мальчик из фольги, и золотые шнуры на белом делу не помогут, разумеется.
он будет вытягивать красивую шею. он будет, что неожиданно, очень хорошо петь – первым споет le trublion, начнет почти речитативом, и я растеряюсь: это же громкая, злая песня, – но он будет улыбаться и говорить, и это будет то, что надо.
не один и не два раза он подскочит к гитаристу в дурацкой серой шапке, в похожей на такую иногда ходит солаль у себя в соцсетях, и микеле будет приседать, и кивать ему, и вертеть по кругу рукой, и совершать все эти условные финты, которые изобличат в нем стареющего рокера – это именно вдруг станет ясно, что микеле, который отродясь рокером не был, а был поздно нашедшим свою популярность опереточным певцом, умудрился состариться с этой невоплощенной мечтой о рокерстве, которую волок за собой лет, я полагаю, с тринадцати. и вот он будет приседать и кивать и вертеть рукой, и я буду смотреть на него и радоваться, потому что вообще не важно, что он делает с точки зрения музыкальных критиков, важно, как он себя внутри этого чувствует.
еще это будет почти что самое театральное, что я видела в своей жизни.
потом он положит руку на плечо гитаристу и приляжет на него головой.

во второй части он накрасит себе рот малиновым и будет много этим ртом улыбаться. будет на каждый выход менять наряд. ходить карличьей походкой, которой, пожалуй, несколько лет назад готовил себя к прыжку. делать меньше резких движений. будет вообще-то толще, чем раньше. не всегда получаться на фотографиях – но на половине все равно только потому, что вспыхивает, как зеркало, хотя все наряды, кроме одного, будут черные.
все это время на сцену будут волнами накатывать люди, падать у бортика и через него протягивать цветы в целлофане, и я буду закатывать глаза до тех пор, пока преисполненная особенного рвения толпа не бросится к нему ровно перед словами я проклинаю розы, и это придаст происходящему некоторое сходство с перформансом.

все они будут каждый раз говорить: спасибо, и я буду возмущенно отвечать: спасибо вам.

ах да, а еще весь первый час все они будут самую чуточку не успевать за музыкой, петь в своем ритме, не с первого раза давать резкое резким и нежное нежным, путаться в словах или намеренно их пропускать, микеле половину арии споет так, как я могла бы петь на французском. и от этого будет только лучше, потому что будет видно, как они заново притираются к своему исполнению, влезают в него. мне бы хватило того, что они ходят и улыбаются скрипкам в оркестре, но нет – они еще живее.

потом объявят антракт, и я буду тосковать о воде и о продолжении. в продолжение дадут флорана. развернут из ящика с черным атласом и выпихнут, с микрофоном и в слишком тесных джинсах, и он ни разу не пробудет на сцене по ощущениям дольше трех минут.
он будет ужасно профессионален. он не сделает ни одной ошибки, хотя будет петь в два с половиной раза быстрее привычного и при этом приседать у края сцены, отдельно благодарить каждого человека с букетом, снова вставать и быстро-быстро ходить из стороны в сторону. он будет так клиентоориенитрован, что станет разговаривать и на русском, и на английском. он все же ошибется – когда завопит на русском, что водка москва круто, споткнется и чуть не свалится в зал. он сядет на краю сцены и будет болтать ногами. он сядет на ступеньку и будет болтать с оркестром. он будет половину одной песни надевать пиджак не той стороной во имя меметичного выступления трехлетней давности и чтобы все оценили, насколько грациознее он делает это сейчас.
потом диан с голой ногой, ноэми в красном мундире и маэва в блестящем комбинезоне явятся обвинять его.

зал будет орать-надрываться.

потом он появится снова, весь этот час отведен на самом деле ему, теперь он будет в белом, они спустятся по ступеням вместе с микеле, будут петь и улыбаться друг другу, и все случайные фотографии, зафиксировавшие их идущими в разные стороны, будут выглядеть драматично, у меня их будет двадцать, и я все сохраню.

песня, которую я люблю, и которую, как мне пообещали, ни за что не услышу, тоже будет. ее микеле споет вместе с ноэми и поцелует ноэми так, что нам не будет видно.

после этого вдруг будет конец, и они высыплют на сцену все блестки, что есть, и вдруг к ним понесутся люди, и тогда мы тоже рванем, что мы, дуры что ли, не рвануть, и вмешаемся во второй ряд почти самыми последними, а там, воздев руки под сценой, попадемся в чье-то видео, пару сантиметров не дотянемся до чьей-то руки, будем прыгать, будем орать, они споют на бис две самых известных песни, все будут улыбаться друг другу, маэва покажет солалю язык, арфистка помашет солалю рукой, на следующее утро все это вместе с моей лысой башкой окажется у него в соцсетях, а пока они будут петь и улыбаться все вместе, ходить туда и сюда, что-то вытворять руками, говорить одни и те же слова по-русски, и наконец поклонятся и разбегутся,

и тогда мы медленно начнем расходиться тоже, и чтобы меня не увидела вездесущая ученица, я надену парик.

и все это в будущем, потому что теперь я думаю, что не могла всего этого заранее не сочинить себе, в эти самые несколько минут первой арии, иначе почему я так мало волновалась, что это может случиться не так.

конечно, и здесь было место для страдающей выдумки: когда микеле и ноэми допели и поцеловались, они разошлись в разные стороны длинной сцены. это было как раз перед первой песней флорана, никто его еще не видел, и флоран выскочил из-за кулис, выставив вперед раскрытую ладонь, и микеле сейчас же подставил под нее руку, и это выглядело картинкой, на которой персонажам подписывают смешные роли: это я, это мои попытки наладить личную жизнь, это мои деструктивные прошлые отношения. такой картинкой, только танцующей и блестящей. ангстовик-затейник в моем лице всегда найдет, чем развлечься.

мы не пошли ни к какой служебке ни за какими фотографиями, хотя после их настоящих гладких лиц и рук, которые не получилось потрогать, страшно хотелось чего-то еще. хоть в мариотт.
но на самом деле страшно хотелось совсем другого.
для такого надо переезжать в париж, овладевать французским, бесконечно тереться возле одних и тех же мест, пить один и тот же кофе, может быть, устраиваться работать туда, где этот кофе дают, и однажды воспользоваться любезно предоставленной судьбой возможностью этот кофе дать, и так долго, долго, долго,
но оттуда недалеко до плаката на стене однокомнатной квартирки, которому ты красишь губы, а потом поливаешь лаком для волос отросшие до приличия волосы и поджигаешь себя в аэропорту, откуда тот, ради кого ты изначально все это проворачиваешь, улетает в корею, или в итальянскую чериньолу, или в москву на концерт. к этому моменту твоя семья давно разрывает с тобой отношения, твои умные друзья отписываются от тебя в инстаграме, твои тексты лежат недописанными, потому что –

И ЭТО ПРАВДА –

тяжело и неловко и, кажется, незачем писать что угодно, с трудом и по нескольку раз формулировать какие-то свои соображения по поводу ранней жизни того, кого ты не знаешь, в итальянской чериньоле.
это и так-то всегда тяжело и неловко, и приходится постоянно проводить скучные ритуалы, с трудом и по нескольку раз формулировать: зачем это делается, если не для восстановления истины, – и так образ героя удается чуточку затуманить. главное не переборщить, чтобы не только со стороны, но и самой в процессе не показалось, что он потерял сходство с оригиналом, перестал быть оригиналом. потому что здесь другая загвоздка: зачем это делается, если герой не тот, а другой, непонятно какой, про кого, а стало быть, для кого это пишется.
а когда ты почти что трогаешь героя за гладкую руку – все по новой.

но хорошо все равно. я подпрыгивала, выбрасывая вперед ступню с натянутым носочком, до самого порога вагона метро.

я хожу туда, чтобы проверить и убедиться, что микеле хорошо себя чувствует, вот как. и за мое прилежание половину чудовищной суммы за оперетку мне разрешают скостить.

@темы: тексты, проза, оперетка, нет, я должен танцевать!, музыка, завещание крессиды

02:20 

итоги прошлого года

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
пусть будут здесь тоже

дураковатый петербург, когда несколько суток просто лежали за закрытыми дверями и носа не могли высунуть от холода. ледяная одинокая вологда. новгород с многим очень красивым, старыми фресками и глинтвейном со шведами. сразу после дзержинск, где я всюду влезла. ферапонтово с невиданно красивыми и бессвязными дорогами. еще один дзержинск с переделом с импровизированным доланом и десятком совсем других фильмов. тверь с ароновниным классом и разговорами с ароновной.
париж – страшно грязный, и солнечный, и шумный. благовония с запахом армянской бумаги, китайский квартал в ночи, рассвет с балкона, мейнстримное винище на крыше, тосты с авокадо и больше ничего, луксорский обелиск палкой в колесо обозрения, первый вдох на пороге сен-шапель, туристические руки на мраморе, православная церковь, где мы стояли, как истуканы, платье фиолетовой красоты, grands ensembles, красный бархат, тихий город над городом, стрекоза у меня на пальце, мокрый асфальт, улица моцарта. сердце радуется и ноет так, что впору называть эту писанину страданиями юного верта.
еще один петербург с музеем, где я отвела начальницу в темно-зеленый скифский зал, а она меня в пышечную. там я покупала умные книги, которые не прочла. поленово с музеем, где просто все было хорошо, как только можно, даже ошибки.

очень красивый ммома. луиз буржуа в гараже. страшная галерея. перформанс в пушкинском. нежные танцы во дворе мусейона после. интровертная красота в доме впечатлений. сто часов в лувре – с хождением босиком, сидением на ассирийском полу, потом на полу напротив веронезе. гигантический помпиду. джунгли орсэ. пти-пале с отражениями в постимпрессионистах, бликующим светом на картинах без стекла и полустершимися тактильными моделями. оранжерея под genesis. еще один ровно бурчащий пушкинский.

режиссер года без сомнения тарантино.
омерзительная восьмерка как премьера года,
досмотреннон спустя четыре года криминальное чтиво,
бешеные псы на диване в гнусавом дубляже.
еще геолокации смешные: петербург – новгород – дзержинск.
отдельное открытие года звездные войны. без эвоков в чемодане было пустовато.
вообще премьерой года планировался апокалипсис, но не случилось.
на день рождения риты случились твари, и можно долго говорить, как они пересеклись со всем подряд и как неожиданно и в конечном итоге здорово это было.
год был богат на поленья даже без конца света. мюзикл года – моцарт, потому что были, страшно сказать, и другие. думала, что совсем не понравилось, а на следующий день пришла, вся бренча, и рита улыбалась. читала письма моцарта и начала красить глаза и носить бархат.
сериал года твин пикс. в этот раз зашла дальше, чем когда-либо, но все равно не досмотрела. мне даже нравится так.
книга года без сомнения дом, в котором. весь год оглядывалась и удивлялась, что года еще не прошло. кроме него бабель и вирджиния вульф. больше драматургии, чем в предыдущие годы – хорошая идея, когда читать якобы некогда. книжка гретель и тьма, та половина, что про нацистскую германию.

мальчик с глазами и губами. собственные зеленые волосы. красивые собственные фотографии. бархат килограммами и может быть еще вычурней общее впечатление от себя.
одна из лучших моих картинок.
медленное чтение текстов Мари. мало текстов и много идей для текстов. удовольствие от их написания. очень новые мысли о смысле всего этого.
из конкретного. все же к февралю дописанный королевский текст. еще один летний в ту же вселенную. фанфик по иксменам по старенькому плотбанни. апокалиптичный текст. в тот же тридцатидневный флэшмоб попытки фанфика по твинпиксу. куски женской версии дома. ванный кусок. концепт про дисфоричного микеле. несколько тупых и красивых рейтинговых шматов туда же. сто пятьдесят задумок про самойловых. из них хоть как получился кроссдрессинг. еще были страшные сны Г, лежание на берегу озера по мотивам настоящего с ритой и ее братом, гостиничка по мотивам настоящей с машей и мухами, бессвязный рейтинг, начало для умника, которое я переписывала, или писала с осознанием, что придется переписывать – тоже свежо, и кусок гендерсвитча. про большую часть этого вообще забыла. люблю это чувство. две задумки про серые танцы, одна для себя, другая хорошая.
ничего особенного – но учитывая, что сказать мне сейчас особенно нечего, я довольна, что не забрасываю все это и работаю над текстами, даю им отстояться и скиснуть, если они плохие, а не давлю из себя хоть бы что.

максидром с красивым светом и музыкой, в которой получилось затеряться. живой Г с оркестром. страшно чувствительный страшный микеле в золотых хлопьях.
настоящий йен маккеллен.

даша вышла замуж и будет рожать ребенка.
чужая койка, где я попробовала трахнуть мальчика и не преуспела. несколько неловких попыток секса.
конец единственных в моей жизни отношений. было много такого, чего раньше никогда не было. было хорошо.
приезжала сибил и жила у меня. Роджер закончился.

первая пересдача. первые итоговые тройки. первая университетская курсовая по собственной интересной теме. первый научный семинар. билеты в другой город на первую конференцию. я не мои оценки – я как никогда они. может быть, первое взаимнозаинтересованное общение с преподавательницей здесь.
официальная работа по специальности. полугодовой разговор с детьми про искусство. много денег за большой утомительный проект. другой, маленький и собственный от начала до конца проект. восприятие его критики.
школьный скандал. много нового поняла про разных людей, в том числе про себя. что-то совсем поломалось.
наблюдательство на выборах. тихийпикет под думой.
[еже]дневник. госпожа С почти каждую неделю с октября. совпадение содержания и формы разговоров, ее удивленно поднятые брови, телесно-ориентированная терапия, физическая боль, холод, запах воздуха и вкусный невкусный кофе после. вместо плоских рыданий от усталости – рыдания от эмоций, которые я даже могу иногда опознать.
растянувшаяся на больше чем надо месяцев история со съемом квартиры. с хорошим концом. моя собственная квартира. неописуемое удовольствие вытирания пыли, съем скальпа со стены, зеленые огоньки на окне, широкие подоконники, мягкий сон в своей кровати, кино по ночам, вино по ночам.
еще было много проебанного. но пока ничего категорически.

теперь не останавливаться в целом и уметь остановиться в частностях.

@темы: 57, artorian, college of st joanne, he touches hendry and sets him on fire, this room contains some references to nudity and sexual content, Королевство, Мари, акробатцы, велком ту наша машинка, вы поступили в лучший вуз страны - says the whisper behind you, завещание крессиды, налей себе ещё немного экстраверсии, не по дням, незаконченное, проза, рисунки, тексты

00:29 

"we smiled in our canvas home before we chose our foreknown separate ways"

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
в заголовке очень самоуверенно энн секстон про двойной портрет в интерьере,
под катом глубокомысленный авторский комментарий и редакторские подъебы (we laughed and this was good.)

текст завершен.

читать дальше

@темы: велком ту наша машинка, диа ложечки, налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

20:19 

старый фанфик по апокалипсису

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)

аееее картиночккккки


Мелкие камешки и сосновые иглы перемешаны с вязкой глиной, нога увязает чуть не по щиколотку. Дождь прошел, размазал землю и сбил все запахи. В лесу темно, силуэтов ей недостаточно. Не разобрать, куда они тащатся. Она не доверяет ни одному из них. Дождь оставил только собственный густой свежий запах. У нее колет в носу, хочется чихнуть, но нельзя издавать ни звука.
Потихоньку раздвигая ветки, они идут, стараясь ничем не хрустнуть и не чавкнуть. Ворон кричит в кроне — старый маразматик. Кукушка если и есть здесь, то притаилась, не хочет рассказать, сколько им осталось. Консерватор и модернистка (она вспоминает многосложные слова, чтобы не нервничать). Любители линейных повествований.
Рейвен — не ворон.

читать дальше

@темы: тексты, проза, завещание крессиды, he touches hendry and sets him on fire

20:09 

вдруг цветная картинка

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Мали ложится в больницу утром во вторник.
до этого она неделю ложилась на кафель в кухне – красный с белыми уголками – и говорила, что ни в какую больницу она не согласна. ни в какую не соглашалась. ни в какую. она перестала завтракать и обедать. вместо этого тайком от Агаты и Рема наедалась хлебом по ночам. утром Рем не находил хлеба для своих бутербродов и возмущался. Мали возмущенно визжала: нечего пить по ночам! сам небось съел и забыл! Агата одинаково укоризненно смотрела на Рема и на нее. и все повторялось заново. на третий день Мали перестала разговаривать. тайком от Агаты и Рема по ночам она разговаривала сама с собой. потом она перестала мыть голову. но этого никто даже не заметил – волосы у нее были прямые, но жесткие, их было много, и за оставшиеся три дня они не успели засалиться.
у Мали на верхнем веке, спрятанный в надежном месте под челкой, вспух и воспалился красный волдырь. Агата взяла ее к доктору, и доктор сказал, что ей нужно во вторник утром ложиться в больницу, дышать усыпляющим глазом и выворачивать веко, чтобы его разрезать и заново сшить. Мали, разумеется, страшно взбесилась. она никогда не слушала людей, которые говорили, что ей что-то нужно. Агату и Рема она поэтому тоже слушать не собиралась. но утром во вторник неожиданно оказалось, что и они ее слушать не собираются и положат ее под нож. это было что-то новенькое. она бы даже удивилась. если бы не была так зла.
теперь вот она сидит на койке с натянутой на дурной матрас мерзкой зеленой простыней, переводит взгляд со стены, выкрашенной в цвет поросячьей блевотины, на дурацкую белую раковину со следами ржавчины, и потом обратно на стену. стена не несущая и короткая – короче, чем койка. коек в палате всего четыре – две, на одной из которых сидит Мали, слева от недоделанной стены, и две справа. на двух правых тоже сидят.
Мали принципиальная, но не тупая – раз уж она здесь оказалась, продолжать молчать и не жрать ничего, кроме ночного хлеба, не имеет смысла. поэтому она познакомилась с соседками сразу, стоило Агате и Рему выйти за дверь.
ближе к стенке сидит Рейна. у нее пышные рыжие волосы – не копна, как у Мали, а именно пышные, они вьются и такие тонкие, что Мали со своей койки не может разглядеть ни один отдельный волосок. только на щетке, которая лежит у Рейны на тумбочке и которой она каждое утро сто раз проводит по волосам. но сейчас Мали щетку не видит. еще у Рейны толстые ноги и большая грудь, и Мали ей страшно завидует. потому что часто, когда она не смотрит в зеркало – а Мали смотрит в зеркало редко, – она представляет себя очень большой, потому что нельзя быть маленькой с ногами-палками и руками-палками, когда ты столько всего чувствуешь и столько всего хочешь делать. и если она случайно видит себя в зеркале, то страшно злится. потому что если ты представляешь себя не такой, какая ты есть – это значит, что нужно что-то делать, чтобы стать такой, какой ты себя представляешь. но пока зеркал рядом нет, Мали вполне достаточно того, что она представляет! короче говоря, она хотела бы ноги и грудь как у Рейны, и большие пальцы с овальными ногтями в больших серебристых кольцах, как у Рейны, и мозоли на пятках от хождения босиком – они у Рейны какие-то очень увесисто розовые. Мали ходит босиком сколько себя помнит, но у нее никогда таких не было.
Рейна сидит по-турецки, положив свои прекрасные пятки себе на ляжки, и слушает дисковый плеер. у Мали был такой, ей его отдала Агата, но Мали его случайно сломала, а новый ей не купили, потому что купили другой, маленький с одной кнопкой, какой не сломать. Рейне нравится музыка, от которой у Мали сводит зубы – она слышит немного даже через стену, – потому что там все тоскуют. Мали терпеть не может тосковать и когда тоскуют другие. надо признать, Рейна совсем не кажется тоскующей. даже когда у нее из ушей торчат наушники ее тоскливого плеера, а изо лба катетер.
Рейна попала в больницу, в одну палату с Мали, из другой страны. она не могла приехать на поезде, потому что нужно было добраться быстро, поэтому летела на самолете. Мали никогда не летала на самоелете. Рейна до этого тоже. она пошла гулять во дворе своего дома на окраине маленького города, и человек вышел из другого двора и выстрелил ей в лицо из пистолета. он сказал: я в тебя шмальну, и мне ничего не сделают. после того, как выстрелил, и это было ужасно глупо, потому что если бы он сказал до, Рейна, может, успела бы убежать. и ему ничего не сделали. а Рейне сделали пять операций. пуля прошла через глаз насквозь и застряла за два миллиметра до мозга, и за пять операций ее так и не вытащили.
напротив Рейны лицом к ней и Мали сидит Луша. у нее тонкие волосы странного серого цвета, собранные в хвост, и такие же веснушки, как будто она прыгала через костер. Луша грызет ногти на руках и обдирает руками ногти на ногах. она невысокая, как Мали, но широкая, и у нее тоже толстые ноги, и Мали ей тоже завидует. но только за ноги. в остальном Луша ей совсем не нравится. у нее кошачье имя, но она похожа на мышь. и говорит тонким визгливым мышиным голосом. она, наверное, сама это понимает, потому что ее историю Мали рассказала Рейна. два месяца назал Луша перестала видеть краем левого глаза. не левым глазом, а только краем. машины слева появлялись внезапно, и люди тоже как будто впрыгивали в картинку, а справа выходили медленно и степенно. Луше было очень забавно на все это смотреть. она не стала никому говорить. ей было особо и некому. с друзьями они такое не обсуждали, всегда находилось что-нибудь поважнее, да Луша до этого никогда и не думала, что могла бы долго интересоваться чем-то таким бессмысленным. смотреть, как тебе в глаз впрыгивают люди. что за ерунда. то ли дело смотреть на Яна на первой парте. или на дядьку, который согласился купить пива. тут уж не очень важно, впрыгнул он или не впрыгнул. хоть бы раком на карачках, если ему так хочется. так вот, она не стала никому говорить, а потом перестала видеть всем левым глазом. тогда пришлось сказать, и ее положили в больницу. Луша раньше никогда не лежала в больнице и не бывала так близко к центру города. у нее отслоилась сетчатка, и врачи говорят, что это теперь навсегда.
Рейна еще сказала, что к Луше приходит мамаша. мамаша считает, что Луша должна есть мясо, чтобы выздороветь, и приносит ей теплые котлеты в кастрюле. Рейна и Луша отлично понимают, что это бред, но котлеты всегда съедают. здешнее лучше не есть, сказала Рейна. Мали не стала говорить им, что никогда не ела котлет.
они больше ничего ей не рассказывали, но Мали сразу все поняла и вообразила, как было.
однажды мамаша Луши принесла ей теплых котлет, погладила ее по головке и ушла. тогда Рейна с Лушей съели котлеты. потом они пошли в столовку и выпили там компот и пальцами выковыряли ягоды. Мали звонко прихлопывает комара у себя на руке. от комара по руке размазывается красное пятно, и она щелбаном сшибает его на простыню, а с простыни ногой стряхивает на пол. короче, они выковыряли ягоды, потом вернулись в палату и долго трепались. потом пришла медсестра и сделала какие-то медицинские дела. Мали прочитала на листке с распорядком дня, что медсестра приходит каждый вечер, но она сама только оказалась здесь, поэтому еще не знает, что именно она делает. короче, медсестра пришла, потоптала-потоптала, пощипала-пощипала и свалила наконец. и тогда настало время ложиться спать. по распорядку еще должен был быть перекус перед сном, но Рейна сказала, что все медсестры хотят как можно скорее разойтись по домам, поэтому кефир и печенья выдают прямо за ужином, только чтобы их получить, надо приходить раньше всех, а они с Лушей не хотят, чтобы их строили. и потом… Мали прижимается подбородком к собственному плечу и долго сосредоточенно выдавливает прыщик. он вскочил жутко неудобно, приходится вывернуться и долго цеплять его ногтем. наконец он щелкает и лопается, и она удовлетворенно вытирает пальцы о простыню. так вот, потом… потом они улеглись спать, как хорошие девочки, на одной подушке, потому что Рейна давно, еще позавчера утром, обещала дать Луше послушать песню. она и дала, еще позавчера утром, но песня была такая крутая, что они теперь все время ее слушали и даже немножко подпевали иногда. это, конечно, тоскливо, потому что песня, которая нравится Рейне, могла быть только тоскливой, а это значит, что Луше нравится такая же музыка, как Рейне. или это значит что-то другое. это точно значит что-то другое, потому что когда они уже в сотый раз начали слушать эту безмозглую тоскливую песню, Луша повернула голову, которая и так лежала у Рейны на плече, и поцеловала ее в щеку – Рейну, а не собственную голову, ясное дело. и тогда Рейна тоже повернула голову и поцеловала Лушу в губы – она просто должна была, потому что, во-первых, Рейна на полтора года старше, а во-вторых, с Луши сталось бы снести нафиг ее катетер. уж как классно было бы, в первый раз целуясь, выворотить изо лба у Рейны катетер и захлебнуться в ее крови. а так все вышло вполне себе цивилизованно. и никто не сунулся невовремя в палату – потому что медсестры давно разошлись по домам. и от песни все предплечья у них обеих были в мурашках. и оба зрячих глаза – если они, конечно, не сообразили их закрыть, Мали почему-то вообразила, что нет – смотрели в оба незрячих. потому что и Рейна, и Луша оказались в одной палате с Мали из-за проблем с правым глазом. смотрели в оба. и можно было представить, что глаз прямо перед тобой несфокусированно пялится в пространство тебя, потому что обладательнице этого глаза приятно, аж жуть. Мали легко могла все это представить.
чуточку сложнее представить, что делать ей самой, когда настанет вечер, и нужно будет лечь спать и притворяться, что спишь, пока эти две сосутся за недоделанной стеной.
но пока еще день. солнце крепко сидит на своей жердочке. дежурная медсестра в коридоре, тощая усатая старуха с малиновыми губами, сидит на своем стуле. Рейна и Луша сидят на своих койках. а Мали сидит на своей.

@темы: тексты, проза, Королевство

20:59 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
жесть какаято

URL
08:18 

чето какойто пиксельный текст

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


кроссовки промокли насквозь. длинная юбка стелилась по песку. песок был мелкий и белый. как будто обычный вымыли с мылом и протерли на мелкой терке. когда приходили волны, юбка в них полоскалась. мокрые кроссовки стали вдвое тяжелее. она еще раз отбросила со лба прилипшие волосы. до мостков оставалось километра четыре. дождь шел последние три месяца. она и на вытянутую руку перед собой не видела. все равно шла. тащила на себе сползающую юбку. к мосткам.
мостки здесь были давно и неизвестно как еще не развалились. все вокруг распадалось на глазах. она мелко дышала – каждый вдох и выдох делила надвое, чтобы не задыхаться. мостки стояли. она их не видела, но шла к ним и знала, что они там.
она шла быстро. убегала от города. в городах поневоле думалось о том, как кто-то когда-то их строил. сочинял планировку. для чего-то планировал. сейчас все это было не нужно. город у нее за спиной все еще был четвертым по близости к северному полюсу на территории этой страны. только на северном полюсе уже триста лет как не было снега. она снег видела в морозилке и в школе на фотографиях. пробовала понять, как оно, и не понимала. казалось, что снег как пыль. что-то лишнее. пыли место в пылесосе. снегу в морозилке.
она любила читать. приходилось выбирать осторожно. в книгах на ее родном языке много писали про снег. это имело для них значение триста, четыреста, пятьсот лет назад. в иностранных книгах снег бывал не всегда. но она не умела как следует читать даже на английском. переводы ее обижали. однажды она прочла книгу и узнала, что в датском языке было семьдесят слов для разного снега. она ничего не понимала про снег, но про языки что-то тогда поняла.
в последнее время даже Президент перестал делать вид, что у них все хорошо. Президент приказал расчехлить хранимые в тайне совершенства техники и улетел на космическом корабле. с ним улетели еще некоторые важные люди. она осталась. месяцем позже затонули голландия и япония, почти одновременно это произошло. тут все переполошились. инженеры, причастные к постройке космического корабля, продали свои секреты за океан. но этого не хватило. кто-то там что-то построил. она на английском даже читать как следует не умела.
океан был красивый, когда его было видно. он отливал розовым на рассвете. плоско зеленел днем – и выплевывал на песок плоские зеленые бутылочные стекляшки. вечером становился серым и металлическим. в воду тогда можно было опустить руку, и ее как будто отрезало. вода была теплая, как бульон. рука едва чувствовалась. главное, он все время двигался. бултыхался в берегах. в школе рассказывали, что раньше он всегда был серым и неподвижным. его сдавливал лед. говорили, это как снег, только жесткий. она лед видела в морозилке и добавляла в суп. мать мелко его колола. непонятно было, как он может сдавливать океан.
еще океан был горький. когда они ходили купаться, Ник вечно брызгал ее водой. она сжимала губы, жмурилась, ныряла под воду. волосы потом становились жесткими и торчали во все стороны. они с Ником любили пальцами ног нащупывать в песке ракушки и вытаскивать их на берег кто быстрее. Ник гладил ее по ногам и ржал, потому что на ногах волосы тоже вставали дыбом. от соли или от Ника.
Ник уехал с мамашей на юг. в самое пекло. когда Президент улетел, все тоже захотели путешествовать. вдруг стало модно возвращаться домой. все говорили: туда ему и дорога. лети откуда пришел. гуманоид. уёбок. у кого были дачи под столицей – поехали на дачи. из столицы вообще все бежали. там планировка только мешала. много многоэтажных зданий. все железное, и стеклянное, и блестящее. везде асфальт. он начал плавиться очень быстро. в больницах долго не знали, что с этим делать, потому что те, кто делал асфальт, не предполагали, что он станет прожигать людям ступни. у кого были – вытащили с антресолей коробки с майками. стали носить на себе надписи HOME SWEET HOME. кто-то долго привыкал. ездили сначала на выходные, потом на неделю, на две, потом уезжали совсем. турагенства предлагали ностальгические туры. билеты продавались со скидкой. весь ее класс разъехался. потом уехал Ник. ничего ей не сказал. они так сразу договорились. еще до Президента.
тогда она купила билет и поехала на крайний север. посмотреть на океан.
мостки выплыли из водянистого тумана. она чуть о них не споткнулась. удержалась и вместо этого споткнулась о юбку. упала в песок и ушибла коленку.
– ты как? – на мостках кто-то сидел. она проморгалась. на мостках сидела другая девица. голая.
мода в последние месяцы обернулась против себя и сошла с ума. ходили кто в чем хотел. в чем мать родила в том числе. потенциальные насильники все оказались чувствительны к апокалипсису. заперлись в своих каморах и молились за спасение души. никто не трогал голых.
у нее болела коленка, липла к больной коленке юбка и ко лбу челка, ныла поясница и хотелось есть. она встала на ноги. отряхнулась как могла. протянула девице руку. представилась:
– Римма.
– привет, – сказала девица. – присаживайся.
Римма никому не говорила. но она злилась на Ника и его мамашу. злилась и расстраивалась. от расстройства можно было сбежать, если сбежать из города. от злости сбежать не получалось. она уехала в четвертый северный город и ушла от него пешком. и все еще злилась на Ника, который был на юге с мамашей.
она подобрала юбку и села на мостки рядом с девицей лицом на северный полюс.
они посидели немного молча.
– долго ждать? – вдруг спросила Римма.
– нет, – сказала девица, пожевав губу. – я Кэт, – сказала она, пожевав губу еще немного.
взрыв был красивый. он высушил дождь, и его было хорошо видно. он отливал розовым справа. слева был серым и металлическим. на верхушке плоско зеленел. цвет как будто балансировал на тонкой ножке. воздух стал теплым, как бульон, серым и неподвижным. Римма едва чувствовала руку, на которую оперлась, и свою злость. взрыв сдавил и высушил океан. перед тем, как он расколотил их на мелкие кусочки, Кэт сделала что-то с ее рукой.

@темы: тексты, проза

01:06 

брат мой брат огонь поднебесный

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Фенрир толкнул барную дверь ногой, прошагал к стойке, уже не вполне уверенно повалился на высокий табурет и вертанулся по кругу. когда приехал опять лицом к витрине с нарядно блестящими разноцветными бутылками, на полированной столешнице стоял стакан. в стакане было что-то холодное и голубое. Фенрир прищурился и постучал по стеклу мизинцем.
– это что такое?
– подарок от заведения, – пожала плечами дамочка с другой стороны стойки. Фенрир художественно изогнул бровь – это дало ему две лишних секунды, чтобы ее рассмотреть. бледная, тощая, со злой треугольной морщиной на лбу, носатая, без следа косметики, но с темными узенькими губами и черными мохнатыми ресницами. с родинкой во впадине на подбородке.
Фенрир тоже пожал плечами и затолкнул в себя треть голубого содержимого стакана. у него начиналась изжога.
запахло яблоком. перекатывая коктейль во рту, Фенрир оценил узкий черный галстук, зигзагом лежащий на плоской груди дамочки, хрустящий манжет рубашки, коротко остриженные ногти лежащей на плоской стойке ладони. разочарованно вздохнул и прикончил стакан.
– всем отчаявшимся по лунной дорожке, – ровно сказала дамочка. так ровно, как будто говорила сегодня эту фразу уже раз пятьдесят.
– выть хочется, – тоже ровно сказал Фенрир. она снова наполнила его стакан, в этот раз чем-то более прозрачным.
– Карен, моя девчонка, ушла сегодня, – он поводил стаканом по стойке, раздумывая. – сказал тоже – девчонка. мы с девяносто восьмого вместе так-то. у нее дочка от первого брака. ей сейчас семнадцать. пока маленькая была – я с ней возился, памперсы эти все менял, такая милая, блядь. я ее в школу возил на машине, смотрел, как она спит. девчоночка такая беленькая. Карен немка, бог ее знает, что тут забыла. а как мелкая пошла вразнос пару лет назад, Карен говорит – мы должны ей все рассказать. блядская педагогика. все вроде как в кино. мы потом как раз ходили в 3D на эту ее мозгодробилку подростковую. а потом ей пятнадцать стукнуло – и пиздец. чем дальше, тем хуже. помадки, завивки, платья с это самое... стала таскать мои вещи. что-то вечно пишет в своем планшете, увидит меня – и прячет, и краснеет еще. а она беленькая – это значит, что если краснеет, у нее вся морда как помидор. а я человек образованный, книжки читал, что к чему, понимаю. три шажка по нёбу, вся хуйня. мне этого одного в жизни и не хватало. я же ее на горку водил кататься и сопли ей подтирал. только как я ей это скажу? иди, милочка, найди себе мальчика в параллельном классе и с ним выкрутасничай? это какой я тогда отец?
Фенрир шмыгнул носом. дамочка отошла в сторону принять заказ. восьмидесятилетний сосед Фенрира пошамкал ртом и всосал из треугольного бокала какое-то красное женственное пойло. запахло вишней.
парфюмерная фабрика, а не жизнь – сказали у него в голове голосом дочки.
дамочка вернулась. она шла, тяжело припадая на одну ногу, как будто на каждом шаге куда-то проваливалась или все время поворачивалась к нему боком. чем дальше, тем меньше у него было резона называть ее дамочкой.
– как это жену машина не переехала, – она криво усмехнулась, рот получился – опрокинувшийся набок плоский полумесяц.
– так вот не переехала. а я же ничего ей не мог сказать. что это за предъява – дорогая, наша дочь меня соблазняет. я думал, так только в книжках бывает, сука, – он выдернул из железной подставки салфетку и вытер рот. – а сегодня она ушла. и записку оставила, как иначе. там понятно что.
сосед сыто облизнулся, так что Фенрир услышал, и затянул себе под нос что-то из ретро хит-парадов.
– а я ведь ни разу ей не изменил, – подытожил Фенрир. перекатил стакан в ладонях и добавил: – хочу теперь сделать дело. подраться с кем-то или трахнуть кого-нибудь или пойти на пробежку. только у меня единственные удобные ботинки зимние развалились. а в такую слякоть в кроссовках не побежишь. так что остается надираться.
дамочка снова пожала плечом – на этот раз одним. она посмотрела на часы и одновременно с этим сложила вместе указательный и средний пальцы правой руки и облизала их. сочетание это было таким неожиданным, что Фенрир на мгновение растерялся и сообразил, что к чему, только когда она взглядом указала ему на дверь подсобки.
дед продолжал напевать.
навыл – насмешливо сказали у него в голове голосом Карен, – звезды удачно сошлись.
он поспешил к двери.
дамочка прикрыла дверь, подперла ее табуретом и сразу поцеловала Фенрира прохладным темным ртом. она пахла виски и свежей рубашкой, и он с удовольствием, не перебивавшим, впрочем, кривизны происходящего, зарылся носом в ее волосы и стоял так, пока она расстегивала ему рубашку и ремень. на ощупь она была жестче, чем большинство девушек, всюду ему под руки попадались выпирающие кости. длинных волос, чтобы зарыться в них пальцами, у нее не было.
они одновременно влезли ладонями друг другу под резинки белья, и он удивился. ягодицы у нее оказались неожиданно не костлявыми. он ощупал их и подумал о веснушках, хотя его лицо с закрытыми глазами покоилось сейчас у нее на плече.
сразу затем она выругалась и отодвинулась от него. она казалась виноватой.
– прости, – быстро сказала она – но вместо того, чтобы запахнуть рубашку, стряхнула ее на пол и выпрямилась ему в лицо. а дальше заторопилась еще больше: – ты своей не изменял, а моя мать своему – еще как. он уходил в ночную смену, а она уходила к соседу. когда она забеременела двойней, страшно перепугалась, что дети родятся разными, и муженек сбросит ее в карьер – они жили у каменоломен, – она частила эти слова, они висли в душной атмосфере подсобки, а сама стягивала с бедер высокие расклешенные брюки с тяжелым ремнем. пряжка звякнула об пол. она сделала вдох и заговорила уже другим голосом – было негромкое контральто, стал напряженный неприятный тенор: – так перепугалась, что мы стали одной деточкой. я дневной. а когда солнце заходит, она приходит. но хоть никто не пытается соблазнить папеньку.
Фенрир мотнул головой – перед ним маячила увиденная две минуты назад внутренним взором округлая веснушчатая задница, но там, дальше, болтался совершенно неуместный член, большой и вялый, – болтался, пока его обладательница вытаскивала из картонной коробки в углу какие-то тряпки, на ходу покрываясь золотистыми волосами и выпуская щетину из щек.
– нет в тебе светлой стороны, реально, – попенял мужик остывающему воздуху, разворачиваясь к Фенриру. темные губы, которые только что целовали его, вспухли – от поцелуев или от того, что принадлежали теперь другому лицу? ресницы поблекли, крупные некрасивые веснушки осели на щеках и шее, которую мужик торопливо стягивал пуговицей рубашки. глаза и родинка на подбородке остались прежними – и вдруг, словно зацепившись изнутри за гвоздик, на который была прибита эта родинка, дамочка выговорила насмешливо мягкими чужими губами:
– брат мой, брат, огонь поднебесный...
брат со стуком захлопнул рот. посмотрел на Фенрира, точно ища у него поддержки – хотя теперь он был вдвое его шире и на голову выше, так что выглядело это неубедительно, – сказал хрипло:
– она целиком темная, – и хотел протиснуться мимо него к двери.
Фенрир развернулся и вышел из бара, удачно обогнув заснувшего на своем табурете старикашку. прямо с порога сошел в мерзлую слякотную лужу, которой в утреннем освещении не разглядел. чертыхнулся, сплюнул под ноги и пошел ловить такси – ехать в супермаркет за ботинками.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

01:01 

комнаты, что едят людей

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Егор с Анкой сидели за столом, друг напротив друга, на простых деревянных стульях, под ними был пол, над ними была лампочка и потолок в побелке, с трещиной, тянувшейся из угла и заканчивавшейся прямо над макушкой Егора. перед Егором на столе стояла чашка с чаем, округлая белая чашка, а перед Анкой стол был чист и пуст, и руки свои она класть на него не стала – скрестила на груди и сидела, уставясь в столешницу.

на дне чашки, в холодном посветлевшем чае, лежал круг лимона.

окон в комнате не было.

зато был балкон – с полчаса назад они высунулись туда, оглядели двор перед длинной девятиэтажкой; одновременно выхватили глазами россыпь белых трескучих ягод на асфальте, под ними – написанное мелком имя, мальчишек, стреляющих в железную горку из пластмассовых пистолетов, иголку от шприца под ближайшей к подъезду лавкой. Егор постучал ногтем по подоконнику и качнул головой:
– прыгнем?
Анка только фыркнула в ответ. тогда они всунулись обратно и задернули занавеску.

пока Егор не видел, Анка злобно зыркала на него через стол. видит праматерь, она ничего этого не хотела, да ничего и не случилось бы, если бы кто-то не трепал слишком много языком. так бы, может, и пролезли без билетов – но ему непременно понадобилось ее закадрить, и заткнуть его не было никакой возможности. Анка уже хотела, праматерь знает, как сильно, цапнуть его за руку, но не пришлось – их схватили за шкирки, обоих, и выставили на улицу, разве что пинка не дали.
– кыш отсюда, – сказал бугай у входа, неоновая лампа страшно сверкнула у него на лысине.
вот и все, кыш не терпит разночтений.
и когда Анка попадет теперь на концерт, да еще в таком виде, никому не известно. в кои-то веки повезло – уши не по ветру, хвост не пистолетом, – так нет, надо было этому влезть и все испоганить.

а теперь уже поздно. вон, и солнце скоро сядет, тогда уж точно ни в какое окно.

этот, правда, быстро понял, чье мясо съел – но не слишком быстро. когда их выкинули, подумал, небось, что ему повезло, мудила. повис на Анке, стал урчать ей на ухо про закрытое метро, про ночь темную, про жизнь голодную студенческую. известно, чего добивался. а когда пришли к ней, сразу обо всем догадался. только поздно было уже.

Егор ковырнул пальцем лимон на дне чашки, подцепил его и плюхнул обратно в воду. Анка напряглась, подобралась вся – а он вдруг другой рукой вылез вперед, через стол, и почесал ее за ухом.

тут-то она вцепилась ему в запястье, и больно. ты, мальчик, может, и сообразительный, но не очень – а ведь и такие были, так что тем более ни на что не рассчитывай.

такие, как ты, только помельче, вроде тех, что под балконом бегали, выбили своими пульками глаз старшей сестре Анки. а слепая не ловит, это всем известно. нет, человек, не видать тебе больше белого света. провались со всеми своими ужимками. теперь, когда заскреблись, вспомнил, умник, про любопытство, а раньше, стало быть, не дошло. времени не было. жизнь одна.

может, оно и правда так бестолково, когда жизнь одна – Анка не знала.

– ладно, – вдруг скрипнул Егор. скрипнул и стулом, и голосом, отодвинулся от стола, подальше от чашки и Анки, и раненую руку прижал к груди, как она. – ладно, сдаюсь. раньше надо было думать, но я дурак, и занавески на балконе, и огонь на плите, и миски для молока у плиты этому свидетели. но ты, раз такое дело, заведи песнь или сказку расскажи. чтобы мне не так страшно было.
Анка сощурилась.
– долго готовился? – спросила она. но она удивилась, иначе бы не заговорила. – песни и сказки – это ты, конечно, загнул, но могу рассказать, как вышло, что ты здесь оказался. видит праматерь, я этого не хотела, да ничего и не случилось бы, если бы кто-то не трепал слишком много языком.
Егор ухмыльнулся краем рта – и видно было, что через силу, что боялся, а все равно кокетничал, мол, ни о чем не жалел. Анка с высоты прожитых жизней видела в нем все насквозь, но – всегда было и будет, – удивлялась слегка и даже почти чувствовала в груди недостаток урчания.

– нас у праматери было сорок семь, и мы вели в обители ту же жизнь, какую ведем сейчас, только избавленную от страданий и неприятностей, счастливее и лучше. мы ни в чем не знали недостатка. всем нам вдосталь хватало душистого молока и сочного мяса и птицы, многочисленной и жирной. так, в сытости, довольстве, любовных утехах, пении и плясках на свой лад прошли миллионы дней блаженного бытия. даже плохих снов мы никогда не видали. ежедневно мы прославляли праматерь. но, полагаю, мы недостаточно чтили ее, потому что был день, когда праматерь не вышла к нам. вне себя от горя, мы причитали. сливается небо с землею, тень на земле сегодня, сердце мое пылает от долгой разлуки с тобою – так мы причитали. наконец отворилась дверь в ее покои, тихо скрипнула дверь, и мы устремились внутрь. о, горе! молча лежала наша праматерь, холодны были ее руки и ноги, недвижна была ее грудь. мы почуяли тление смерти. только одно могли мы сделать, чтобы уберечь тело праматери от печальной участи. горько плача, мы разделили тело ее на четырнадцать частей – но не из ненависти, как некогда брат праотца, а из любви. разделив же, мы съели его и тем уберегли его от тления, – Анка положила ладони на стол и легла на них головой; в свете заходящего солнца напротив ее глаза блеснули желтым и розовым.

– ничего вкуснее мы не ели за всю свою жизнь и изнывали от того, что совершили грех, и еще больше – от того, как хорошо нам было. но скоро поняли, что это и был прощальный ее подарок. напитавшись силой от ее тела, мы, одна за другой, научились принимать ее облик. а приняв ее облик, мы, одна за другой, научились выходить из обители и охотиться. теперь нас в обители восемьдесят четыре, и мы ведем свою жизнь, как раньше, и будем вести ее, пока хоть у одной из нас есть силы выходить на охоту.

солнце зашло – Егор обернулся назад и успел увидеть, как занавеска вросла в стену, выцветшие цветочки на ней слились с выцветшими цветочками на обоях, и балкон исчез, как не было.
сколько-то часов назад, когда Анка привела его к себе домой, то же самое случилось с входной дверью. он уже тогда обо всем догадался – и что сбежать не выйдет, догадался тоже.

в комнате все сделалось темно-серым, даже цветочки перестало быть видно, и Егор с трудом различил очертания кушетки у дальней стены, очертания книжного шкафа слева от себя – что не разглядывал раньше? сколько там красных книг? сколько синих? есть ли там стишки Элиота про котов, которые на него тоску нагоняли в детстве? может быть, надо было учить их? может быть, надо было учить книгу Мертвых? он читал египетские мифы, большую синюю книжку, и спросил об этом маму, а она только посмеялась. мама умерла от рака год назад, он на кладбище ни разу не съездил. может быть, надо было? может быть, это бы его спасло? может быть, его бы ничего не спасло? как он мог узнать ее, ночью все кошки серы. Егор перескочил глазами с книжного шкафа и все так же, с трудом, различил прямо напротив себя округлое ушко чашки и острые ушки Анки, ее округлые лапки и желтые глаза.

потом в комнате все сделалось темно-громким, и он не различал уже ничего.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

10:06 

еще один новый год

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


(я перезапустила Королевство и очень этому рада)


~11000 слов

@темы: тексты, проза, нет, я должен танцевать!, Королевство

20:07 

очень лунный бабель

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
все убито тишиной, и только луна, обхватив синими руками свою круглую, блещущую, беспечную голову, бродяжит под окном
млечным и блещущим потоком льется под луной дорога к костелу
по городу слонялась бездомная луна
голый блеск луны лился на него с неиссякаемой силой
луна висела над двором, как дешевая серьга
над прудом взошла луна, зеленая, как ящерица
облит луной, торчащей там, наверху, как дерзкая заноза
медлительная луна выросла из-за туч и остановилась на обнаженном колене
тонкий рог луны купал свои стрелы в черной воде



@темы: якобы постмодернизм, проза

22:40 

Я НЕ ЧИТАЮ КНИГ

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
правила:
1. я читаю книги с 1 июня 2015 2016 по 1 июня 2016 2017 года.
2. я веду им счет в этом посте.
3. я записываю каждую книгу, которую прочла.
4. если хотите мне что-то порекомендовать, рекомендуйте. если есть что сказать, говорите.

2015/16

2016/17

2017/18

@темы: стихи, проза, не по дням

18:43 

перед падением Икар видел солнце

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Икар стоит на краю обрыва и пинает камушки вниз в море.
папа вчера сказал, мол, уезжаем. Икар, конечно, совсем этому не рад. Икар родился на Крите, ровно одиннадцать лет назад. папе что, он всю жизнь переезжает, а еще он творческий человек, поэтому место жительства для него вообще не имеет такого значения. так он говорит Икару. до того, как приехать сюда, он жил в Аттике, в Афинах. в Афинах папа убил своего племянника – мальчишки говорят, что из зависти, но они сами из зависти это говорят, их-то отцов никогда за убийство не изгоняли из полиса.
Икар не знает, что плохого в убийствах. ему бы, конечно, не хотелось, чтобы кто-то убил его, но если подумать – люди только и делают, что убивают кого-то, а про богов и говорить нечего. за такие вещи, которые для Икара с мальчишками просто игра.
а другие – не мальчишки, им и слова-то такие произносить нельзя, – сказали, что папа все сделал правильно, потому что свой племянник вступил в кровосмесительную связь со своей матерью. это значит – спал со своей матерью. Икар не знает, что это значит, потому что все вокруг про такое говорят только шепотом.
папа убил своего племянника и нес его в мешке, чтобы похоронить – он же не хотел оскорбить богов. мальчишки спросили его, что он несет в мешке. он им сказал, что поймал змею. а они не поверили, потому что на мешке была кровь. как будто у змей крови не бывает.
еще как бывает – Икар сам ловил с мальчишками змей уже здесь, на Крите, на побережье, и разбивал им голову камнем.
мальчишкам нравилось играть с Икаром, потому что его папа изобрел скульптуру, и они думали, что он станет от этого задаваться, а он не стал. они часто ходили гулять к лабиринту, который тоже построил его папа. мальчишки считали, что папа рассказал Икару, как пройти по лабиринту и выбраться назад, но папа этого не делал. Икар так им и говорил. они, наверное, не верили.
они заходили в лабиринт и соревновались на храбрость, кто дальше. дальше третьего поворота не заходил никто. надо ведь было не только зайти и выйти, но и внутри драться с быком, царским сыном, а этому папа его точно не учил.
раз в девять лет гулять возле лабиринта было нельзя, потому что туда приходили семь парней и семь девушек со связанными руками, на корм царскому сыну. Икар видел их один раз, но он был уже достаточно взрослый, чтобы запомнить. они были очень красивые, в тонких светлых одеждах.
мальчишек было шестеро, Икар седьмой, и они играли, что они и есть эти парни. Икар однажды придумал зайти в лабиринт с клубком ниток. Агелай, другой, сказал: у быка там что, котята? но он был глупый – клубок нужно было разматывать и потом по нити, как по дороге, выйти назад. Икар был умный – мальчишки так сказали, а это значит, люди говорят. как говорят люди, так и есть – иначе бы папа никогда не сделался скульптором.
клубка у них тогда не было – клубки бывают только у девочек, потому что они прядут. в Афинах, папа рассказывал, они целый год сидят дома, чтобы прясть одежду для богини. иногда от этого они превращаются в пауков. но они никогда не играют с мальчиками. поэтому, когда мальчишки играли у лабиринта, с ними никогда не было семи девушек. а у семи девушек, которых приводили к лабиринту раз в девять лет, не было клубков, потому что руки у них были связаны.
теперь Икар никому уже не расскажет о том, что он придумал, потому что они уезжают.
камни маленькие, потому что сухая скала мелко крошится, и когда они падают, их быстро перестает быть видно. папа зовет его. Икар сталкивает в море последний камушек и бежит к нему.

они никуда не уезжают.
уехать от царя Миноса на простой колеснице не легче, чем на золотой колеснице Гелиоса. царь Минос гордится тем, что у него при дворе живет первый в мире скульптор. царь Минос боится, что папа обманет его, и страшный лабиринт разрушится, если он уедет, и царский сын начнет поедать критских юношей и девушек. царь Минос сердится, что жена его Пасифая не любила его, а любила белого быка. а другие говорят шепотом, что папа помог ей обмануть царя, и что от этого и родился у нее сын, который теперь живет в лабиринте. царь хотел в наказание заключить в лабиринт их с Икаром, но что толку заключать в лабиринт того, кто его построил?
они улетают.
папа надевает Икару на руки крылья. он сделал их из птичьих перьев – большие связал веревочками, а мелкие склеил пчелиным воском. Икар дергает за веревочку. папе помогали делать крылья птицы, пчелы и девочки. Икар дергает себя за палец, тянет за запястье и держит в горсти свой локоть, а потом руки у него совсем становятся крыльями, и вот он уже летит. над сухой скалой – и над мокрым морем – и над крошками скалы, тоже мокрыми, потонувшими в нем. папа летит за ним. они поднимаются выше, туда, где воздух холодный, как вода. рыбаки, пастухи и пахари смотрят им вслед и принимают их за богов.

Икару нельзя лететь низко над водой, чтобы не намочить перья.
Икару нельзя лететь высоко под солнцем, чтобы не растопить воск.
Икар летит посередине между морем и небом и смотрит вниз.
вода рябая от ветра, и Икар не видит ни своего отражения – ни длинных серебряных рыб и зеленых водорослей – ни камней на дне. он машет крыльями – и каждый раз, когда ему кажется, что он вот-вот разглядит – он пролетает на два локтя вперед.
Икар летит посередине между небом и морем и смотрит вверх.
облака рябые от ветра. солнечный Гелиос ослепляет преступников, а Икара он просветляет. Икар видит – свет – рога тельца – кентавр – голубой и оранжевый – лев – скорпион и рак – блеск – полный ковш драгоценных камней – розовый и лиловый – гром и молния – Гелиос едет на своей золотой колеснице, у него белое лицо и золотые одежды.
должно быть, Гелиос ослепил его папу, ведь папа преступник.
Икар становится очень легким, а потом сразу очень тяжелым, он видит солнце, а потом его отражение в море, он чувствует жар на лице, а потом лицо начинает плакать, он пролетает вперед еще на два локтя, а потом два локтя врастают ему в два плеча, и он падает падает падает падает падет, и его быстро перестает быть видно.

Дедал долго кружит на месте над морщинистым морем и смотрит на перья, кружащиеся на воде. потом он взмахивает крыльями и берет путь на север.
он летит долго – долго – долго и наконец приземляется на краю сухой белой скалы. он отвязывает крылья и долго разминает затекшую шею и руки. облизывает палец, соленый от пота и морского ветра.
за спиной у него скала крошится и шуршит.
– сколько лет, сколько зим! – радостно восклицает Геракл, подходя сзади и хлопая его по плечу. – сейчас погутарим, только подсоби мне кое с чем, будь друг.
когда-то давно Дедал изваял Геракла в бронзе, и вышло так похоже, что Геракл принял статую за другого необыкновенного силача и одним ударом опрокинул ее наземь. к Дедалу он с тех пор относился с нежностью.
– я только что с Крита, бычка уговаривал. Посейдон уважил, день в день подарочек прислал, – гудит он, пока Дедал ковыляет за ним по склону.
внизу, в пещере, завернув в гераклов плащ, они хоронят Икара.
после долго сидят на берегу и смотрят на разведенный в песке огонь. Делал сушит одежду и крылья, Геракл делится новостями:
– на Крите у них только и разговоров, что про царского сынка. с данниками на корабль пробрался другой царский сынок. там поговорил как надо, стало быть, с ихней дочкой. она ему дала клубок. я думаю: бабы они и есть бабы. а эта ничего. он клубок того-этого, а потом по нему назад вышел, что по твоей дороге. только на этом все не кончилось. сила, как говорится, есть, ума не надо. там он всем ручкой сделал красиво, ничего не скажешь, а паруса поменять забыл. папаша с берега это увидел – и скок в море. у них там теперь такая буча поднялась – море хотят назвать в его честь. а что с этих скал чуть не каждый год пьяницы падают – это пускай, в их честь только паново полено и назовут. чего тут скажешь. что дозволено Зевсу, быку не дозволено – если, конечно, это не Зевс в бычьем обличье. цари – они цари и есть.
Дедал всерьез обдумывает возможность сброситься со скалы в море, но не делает этого. он, как-никак, творческий человек. на следующее утро он вылетает в Кумы и там посвящает свои крылья Аполлону.

читать дальше

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

00:46 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
19:44 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
23:01 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
21:20 

неэгейская хандра

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
воздух нынче перед дождем смешался с небом, и все стало такое густое, тяжелое, дымчато-оранжевое и лиловое, что об этом не грех и написать. кроме неба, в общем, ничего нового.
я смотрю по одной штуке чего-нибудь в день, читаю десять книжек разом, но совсем ничего не пишу – не лучшая, но и не худшая фаза расходования ресурсов.
редактура отлично сочетается с этим, потому что править текст – это и читать, и писать (и еще – очень любопытное решение проблемы с «чтобы прочитать это, я должна сперва написать это»).
я терпеть не могу ощущение бессмысленно тратимого времени, но ужасно ленюсь проявлять инициативу и целенаправленно делать что угодно.
сегодня утром я была совершенно убеждена, что не изменилась с черти какого года, потому что почти так же, как первого января черти какого года, беседую с бывшими нынешних о взаимопонимании и печали, и точно так же, как тогда, не знаю, как поддерживать и ободрять людей, чьи проблемы мне не знакомы. потом я приехала к сестре Д, мы сымпровизировали себе грог (кажется, кроме корицы там были каперсы), облили им покрывало в попытках посмотреть что-то про джеймса бонда и предавались воспоминаниям. это меня несколько разубедило.
я разговариваю с людьми ртом о субъективности восприятия, цикличности жизни и сраном феминизме, и все это замыкается и превращается одно в другое, и сколько же можно мусолить одно и то же.


скорей бы автобус от аэропорта до автовокзала, оттуда на маршрутке до цума, оттуда пешком на западные ворота, лопату и на две недели перестать все это.

@темы: проза, кино

21:00 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
сибил выжрала мне мозг проклятым пинк флойдом и уехала в шотландию, на прощание скинув мне на почту пятую главу текста, в которой герой первый и герой второй должны наконец-то потрахаться.
кодовые имена и грубые глаголы присутствуют здесь исключительно для маскировки, потому что сибил со своим текстом сотворили со мной что-то очень новое и очень устрашающее, и оно продолжается уже почти неделю даже тогда, когда они не сообщают мне, что хотели бы проткнуть меня сосной, и не смотрят со мной "лолиту".

вчера я пережила очередной приход и написала сибил сто проникнутых отчаянием сообщений, которые она прочтет только через десять дней.

очень интересно.

@темы: музыка, налей себе ещё немного экстраверсии, нет, я должен танцевать!, проза

03:51 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
19:24 

про крокодила, у которого болели зубы

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
прошлым вечером у меня очень болела челюсть, я смотрела "мементо", отчего ее сводило еще больше, и сожалела о том, что сцена с пломбой из 9-11-10 уже существует.
в итоге я написала фанфичек по "во плоти".
он маленький и про боль.

читать дальше

@темы: тексты, проза, завещание крессиды

комизм тотальности мелочей

главная