• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: налей себе ещё немного экстраверсии (список заголовков)
02:20 

итоги прошлого года

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
пусть будут здесь тоже

дураковатый петербург, когда несколько суток просто лежали за закрытыми дверями и носа не могли высунуть от холода. ледяная одинокая вологда. новгород с многим очень красивым, старыми фресками и глинтвейном со шведами. сразу после дзержинск, где я всюду влезла. ферапонтово с невиданно красивыми и бессвязными дорогами. еще один дзержинск с переделом с импровизированным доланом и десятком совсем других фильмов. тверь с ароновниным классом и разговорами с ароновной.
париж – страшно грязный, и солнечный, и шумный. благовония с запахом армянской бумаги, китайский квартал в ночи, рассвет с балкона, мейнстримное винище на крыше, тосты с авокадо и больше ничего, луксорский обелиск палкой в колесо обозрения, первый вдох на пороге сен-шапель, туристические руки на мраморе, православная церковь, где мы стояли, как истуканы, платье фиолетовой красоты, grands ensembles, красный бархат, тихий город над городом, стрекоза у меня на пальце, мокрый асфальт, улица моцарта. сердце радуется и ноет так, что впору называть эту писанину страданиями юного верта.
еще один петербург с музеем, где я отвела начальницу в темно-зеленый скифский зал, а она меня в пышечную. там я покупала умные книги, которые не прочла. поленово с музеем, где просто все было хорошо, как только можно, даже ошибки.

очень красивый ммома. луиз буржуа в гараже. страшная галерея. перформанс в пушкинском. нежные танцы во дворе мусейона после. интровертная красота в доме впечатлений. сто часов в лувре – с хождением босиком, сидением на ассирийском полу, потом на полу напротив веронезе. гигантический помпиду. джунгли орсэ. пти-пале с отражениями в постимпрессионистах, бликующим светом на картинах без стекла и полустершимися тактильными моделями. оранжерея под genesis. еще один ровно бурчащий пушкинский.

режиссер года без сомнения тарантино.
омерзительная восьмерка как премьера года,
досмотреннон спустя четыре года криминальное чтиво,
бешеные псы на диване в гнусавом дубляже.
еще геолокации смешные: петербург – новгород – дзержинск.
отдельное открытие года звездные войны. без эвоков в чемодане было пустовато.
вообще премьерой года планировался апокалипсис, но не случилось.
на день рождения риты случились твари, и можно долго говорить, как они пересеклись со всем подряд и как неожиданно и в конечном итоге здорово это было.
год был богат на поленья даже без конца света. мюзикл года – моцарт, потому что были, страшно сказать, и другие. думала, что совсем не понравилось, а на следующий день пришла, вся бренча, и рита улыбалась. читала письма моцарта и начала красить глаза и носить бархат.
сериал года твин пикс. в этот раз зашла дальше, чем когда-либо, но все равно не досмотрела. мне даже нравится так.
книга года без сомнения дом, в котором. весь год оглядывалась и удивлялась, что года еще не прошло. кроме него бабель и вирджиния вульф. больше драматургии, чем в предыдущие годы – хорошая идея, когда читать якобы некогда. книжка гретель и тьма, та половина, что про нацистскую германию.

мальчик с глазами и губами. собственные зеленые волосы. красивые собственные фотографии. бархат килограммами и может быть еще вычурней общее впечатление от себя.
одна из лучших моих картинок.
медленное чтение текстов Мари. мало текстов и много идей для текстов. удовольствие от их написания. очень новые мысли о смысле всего этого.
из конкретного. все же к февралю дописанный королевский текст. еще один летний в ту же вселенную. фанфик по иксменам по старенькому плотбанни. апокалиптичный текст. в тот же тридцатидневный флэшмоб попытки фанфика по твинпиксу. куски женской версии дома. ванный кусок. концепт про дисфоричного микеле. несколько тупых и красивых рейтинговых шматов туда же. сто пятьдесят задумок про самойловых. из них хоть как получился кроссдрессинг. еще были страшные сны Г, лежание на берегу озера по мотивам настоящего с ритой и ее братом, гостиничка по мотивам настоящей с машей и мухами, бессвязный рейтинг, начало для умника, которое я переписывала, или писала с осознанием, что придется переписывать – тоже свежо, и кусок гендерсвитча. про большую часть этого вообще забыла. люблю это чувство. две задумки про серые танцы, одна для себя, другая хорошая.
ничего особенного – но учитывая, что сказать мне сейчас особенно нечего, я довольна, что не забрасываю все это и работаю над текстами, даю им отстояться и скиснуть, если они плохие, а не давлю из себя хоть бы что.

максидром с красивым светом и музыкой, в которой получилось затеряться. живой Г с оркестром. страшно чувствительный страшный микеле в золотых хлопьях.
настоящий йен маккеллен.

даша вышла замуж и будет рожать ребенка.
чужая койка, где я попробовала трахнуть мальчика и не преуспела. несколько неловких попыток секса.
конец единственных в моей жизни отношений. было много такого, чего раньше никогда не было. было хорошо.
приезжала сибил и жила у меня. Роджер закончился.

первая пересдача. первые итоговые тройки. первая университетская курсовая по собственной интересной теме. первый научный семинар. билеты в другой город на первую конференцию. я не мои оценки – я как никогда они. может быть, первое взаимнозаинтересованное общение с преподавательницей здесь.
официальная работа по специальности. полугодовой разговор с детьми про искусство. много денег за большой утомительный проект. другой, маленький и собственный от начала до конца проект. восприятие его критики.
школьный скандал. много нового поняла про разных людей, в том числе про себя. что-то совсем поломалось.
наблюдательство на выборах. тихийпикет под думой.
[еже]дневник. госпожа С почти каждую неделю с октября. совпадение содержания и формы разговоров, ее удивленно поднятые брови, телесно-ориентированная терапия, физическая боль, холод, запах воздуха и вкусный невкусный кофе после. вместо плоских рыданий от усталости – рыдания от эмоций, которые я даже могу иногда опознать.
растянувшаяся на больше чем надо месяцев история со съемом квартиры. с хорошим концом. моя собственная квартира. неописуемое удовольствие вытирания пыли, съем скальпа со стены, зеленые огоньки на окне, широкие подоконники, мягкий сон в своей кровати, кино по ночам, вино по ночам.
еще было много проебанного. но пока ничего категорически.

теперь не останавливаться в целом и уметь остановиться в частностях.

@темы: 57, artorian, college of st joanne, he touches hendry and sets him on fire, this room contains some references to nudity and sexual content, Королевство, Мари, акробатцы, велком ту наша машинка, вы поступили в лучший вуз страны - says the whisper behind you, завещание крессиды, налей себе ещё немного экстраверсии, не по дням, незаконченное, проза, рисунки, тексты

02:07 

he only yells or grunts because he cannot produce divine harmony

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
19:40 

на лету

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
немного сплетничали, немного спорили и уехали на такси вдвоем с Н, который внезапно снимает квартиру с неведомым другом недалеко от моего дома. было смешно и странно ехать через город, следить краем глаза за картой на планшете водителя – Н трижды наболтал мне коньяк с апельсиновым соком – и иногда нечаянно говорить что-то. он спросил, почему я ищу квартиру, и я рассказала ему про Р, но не смотрела за реакцией и не знаю, какой она была. кто-то внутри меня явно очень хотел рассказать ему про две тысячи двенадцатый (?), но я уже даже не помнила, две тысячи ли он двенадцатый. Н снимает квартиру не со своей девицей, или отчего-то не хочет говорить об этом мне, зато он сказал, что не будь неведомого друга, он с радостью жил бы со мной. в этот момент мне больше всего хотелось сказать ему, что я была жутко неприлично в него влюблена неопределенное количество лет назад и писала в заметках на телефоне рассказики про то, как мы занимаемся скучным гетеросексуальным сексом в гримерке, как он стонет в занавеску и у него запотевают очки. но стало немного неловко перед водителем. хотелось позвать Н подняться, но я и этого не сделала. мы со мной отлично знаем, что дальше, чем подняться, я ничего не умею, а значит, я все сделала правильно.

музей кажется таким важным. в отличие от университета. при этом слова работа по специальности будут значить ничего, если специальности не будет.
так я стараюсь себя пугать, выходит не очень.

я отражаюсь в зеркале по плечи.
на мне самый удобный лифчик на свете, поверх него белая рубашка с короткими рукавами и маленькая мягкая жилетка в черных и белых полосках, сшитые в италии в семидесятых.
у меня в руке щетка для волос. волосы стоят дыбом, потому что я их еще не расчесывала. если удивленно округлить глаза, я с растрепанными волосами в итальянской винтажной рубашке буду самую чуточку похожа на элизабет фрэзер.
главное дело – не думать про тело, которое не влезло в зеркало.
его нет.
как на фотографии на паспорт.
маменька открывает дверь в ванную. она не отражается в зеркале, потому что оно висит не на той стене.
мы самую малость поругались утром.
– вообще ты прекрасно знаешь, – говорит маменька, – в чем ты передо мной виновата.
я не подарила ей подарок на день рождения.
на этот и на прошлый.
у маменьки день рождения восьмого марта. получается четыре подарка.
я пожимаю плечами. в зеркале отражается верхняя пуговица рубашки и две такие же пуговицы, которыми к ней прикрепляется жилетка.
– пересдача, – многозначительно говорит маменька.
флэшбек в прошлую неделю:
я вспарываю руку ножницами и очень сильно сержусь на себя. я кое-что про себя понимаю. и это так неприятно про себя понимать, что я зажимаю одной рукой дыру на другой, открываю рот и говорю, что все мои проблемы от того, что я не написала двадцать страниц текста про русские иконы. не говори маме.
у меня никогда не было пересдач. но пересдачу можно пересдать.
а если признаешь в себе кое-какое качество – уже не распризнаешь назад.
на этой неделе история про пересдачу стремительно эмансипируется и обрастает дрянными подробностями. когда я выхожу из ванной, маменьки в квартире нет. зато есть сестра. сестра уже десять лет с нами не живет, я отвыкла видеть ее в девять утра. зачем ты сказала маме? ну уж я не думала, что мама скажет тебе.
флэшфорвард в следующую неделю:
я звоню бабушке. разговор повторяется. бабушка родилась в тысяча девятьсот сороковом году и честно считает людей с пересдачами глупыми и ленивыми. зачем ты рассказала бабушке? у нее ведь совсем ничего не происходит в жизни.
пересдача в дрянных подробностях – это первая неприятная новость, которую мама донесла до бабушки, со времен смерти деда.
на этой неделе через час маменька возвращается. она сняла мне квартиру.
ночью я посмотрела очень хуевый фильм. зато убедилась, что у луи гарреля отношения с маменькой страньше, чем у меня.

забыла ключи от дома. сидя под дверью квартиры и ловя квартирный вайфай, посмотрела почти целиком малхолланд драйв. соседский ребенок сказал там кто-то спит, его мать спокойно отозвалась настя?

не забыла никакие ключи и была в квартире. огромный старый балкон, наполовину занятый старой кухней. тонны пожелтевшей бумаги и очки в очечнике бывшей хозяйки, умершей пять лет назад. липкая кухня. черные следы в коридоре от того, что она руками держалась за стены. после нее тут четыре года жил мальчик, но что с него взять.
всю первую половину субботы мы с маменькой и неожиданно вызванной ей людой разгребали квартиру. самозабвенно отдраила половину кухни шуманитом и ссаными тряпками. ничего не может быть хуже морозильного ящика с гнилым мясом в херсонесе. но и это было довольно отвратительно. пестрые коричневые стены все в капельках жира от плохой готовки, и ни бывшая хозяйка, совсем старушка, ни мальчик явно никогда этим не интересовались.
всю первую половину воскресенья разгребала жилую комнату в квартире с помощью Р и куин. оттирали липкую пыль от шкафов и кухни. шкафы были аккуратно укрыты пластиковыми пакетами с воздухом и подписью пакет с воздухом и засохшими пять лет назад апельсиновыми корками. мы отодрали обои с половины стены. свернули ковер. пропылесосили пол.
вечером нынешняя хозяйка разрешила убрать диван.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, вы поступили в лучший вуз страны - says the whisper behind you, this room contains some references to nudity and sexual content, artorian

00:29 

"we smiled in our canvas home before we chose our foreknown separate ways"

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
в заголовке очень самоуверенно энн секстон про двойной портрет в интерьере,
под катом глубокомысленный авторский комментарий и редакторские подъебы (we laughed and this was good.)

текст завершен.

читать дальше

@темы: велком ту наша машинка, диа ложечки, налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

00:20 

элис токлас

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
однокурсница соня сочувственно улыбнулась, я в ответ улыбнулась весело.

ночевала в нарядном бордовом бархатном платье в обнимку.

был крайне вежливый разговор с научным руководителем, по смыслу про то, что я нихуя не сделала, но извиняюсь, а он недоволен, но доволен, что извиняюсь.

наталья михайловна курила во дворе мусейона и подкалывала мотю, который вкладывал между пальцев и прижимал к губам сигаретой полосатую вафельную трубочку.

наблюдала на выборах с правом совещательного голоса, наблюла
двух человек одного со мной возраста
и бабку, которая двадцать минут бормотала себе под нос комментарии к каждой строке бюллетеня,
единая россия, говорила она, это медведев, гнать его надо в шею, козла такого, и собянин, на кой черт он пять раз метро перестраивает
и бабушку с сукровичной ссадиной под глазом, которая выходит на улицу дважды в день и только вчера приболела, и ни разу, говорила она, ни разу не видела ни одного плаката
и старушенцию, которая позвала меня к урне, чтобы обсудить наши взгляды на партии, поставила галку напротив яблока и стала искать зюганова, чтобы его тоже отметить, пришлось останавливать ее, ни за что не прикасаясь к бюллетеню руками, единая россия жулье, шамкала она
и бабульку, которая услышала имя явлинского и громогласно возопила, на кой он тебе нужен, дура
и мамашку с нарощеными ногтями, которая взяла этой рукой ручку своей маленькой дочки во всем розовом и поставила галку единой россии
и детей, которые играли в магазин через окошки пенопластовой избирательной будки
и старушку, которая явилась за двадцать минут до закрытия участка и долго ругалась, что мы, наблюдатели с правом совещательного голоса, не совещались о мерзкой музыке, которая играет на входе.
это было как разобрать пылесос или холодильник и разобраться, как он работает.
все десять человек комиссии оказались просто людьми, которые хотели быстрее хорошо сделать свое дело и уйти спать домой, и они благодарили нас за то, что мы помогли им, и все цифры у нас сошлись.
наконец мы вывалились на улицу, было светло от фонарей, мы сели в такси и доехали до своих домов, я прямо в ночи взялась рассказывать об этом отцу и уснула в четыре,
чтобы на следующий день проснуться к десяти и понять, что все опять никуда не пришло.

получила тысячу рублей от коммунистов и послушала, как говорят о будущем страны старики в вылинявших рубашках. как и следовало ожидать. как о прошлом.

сидели втроем за писаниной на охотном ряду, потом вдвоем на спортивной. ели горячую картошку из фольги. текст получается как горячая картошка. его очень вкусно писать.

испытала огромное желание поехать с одной из преподавательниц смотреть любое искусство, какое она захочет, и по вечерам петь ветхозаветную переделку "все идет по плану". подозрительно. неужели опять скрижали.
подходила к ней между пар в мерзковампирском макияже уточнить насчет конференции. она очень верующая тетка с пятью детьми, а я крашу глаза губной помадой и громко разговариваю про феминизм => было неловко. она сказала: первое заседание у нас вводное про состояние иконографической науки, а на втором будет интересный доклад такого-то про сильных женщин. и посмотрела на меня с интересом.

три часа вместо французского ковырялась во французских мюзиклах.

сидела в старбаксе. за соседним столом сидела компания то ли пьяных, то ли перформеров. они громко повторяли каждую стандартную псевдодружелюбную реплику бариста.
здравствуйте – ЗДРАВСТВУЙТЕ!
как вас зовут? – КАК ВАС ЗОВУТ МЕНЯ ПЕТЯ!
до свидания – ДО СВИДАНИЯ!
хорошего дня – ХОРОШЕГО ДНЯ!
пампкин латте для маши готов – МАШ ВСЕ ГОТОВО!
так четыре часа. если это был перформанс, он мне понравился.

после первого моего семинара был сорок седьмой день рождения папеньки. я вдруг смогла вдохновенно рассказать, как я им восхищаюсь, что он вообще в состоянии после дня разговоров с людьми еще и с нами разговаривать, а мы злимся на него за то, что он разговаривает недостаточно радостно.

наконец доехала до лемура. за время моего прозябания ее успели перевести в немодное здание библиотеки. пили чай за дспшным столом. она говорила своим чудесным голосом. выдала книжки мальчику лет семи, пришедшему самостоятельно, это меня почему-то изумило. за час до закрытия сели смотреть chansons d’amour. потом гуляли. я соединяла улочки и наконец втащила ее на мост. мы лежали там на белом коробе для проводов и пялились на желтые огни вдоль реки и дремали. потом с нами решили познакомиться мужики. сначала было даже смешно, я хохмила с ними, рассказывала, где учусь, вдруг один влез на короб и лег рядом с нами, мимо пошел полицейский, я крикнула ему простите пожалуйста, и они заржали: думаешь, он вам поможет? я тоже засмеялась – у него на спине была надпись РУСЬ, конечно, он не стал бы никому помогать. все еще не было страшно. лемур резко села. и вдруг они ушли. мы остались. минут через двадцать полицейский прошел в другую сторону и улыбнулся нам.

пришла домой, и когда маменька напомнила мне про одно простое дело, наговорила ей мерзостей, потом сползла на пол и стала там рыдать, кашляя и давясь. папенька пришел домой и не мог ничего понять. я спряталась в комнату и разрезала руку ножницами. потом пришла Д и стала говорить со мной. я задыхалась и не могла отвечать, и из руки текла кровь. Д сказала:
— ты все время смотришь на всех свысока и говоришь презрительно.
это выглядело так странно.
Д сказала:
— сейчас с тобой хотя бы можно нормально поговорить.
я не могла открыть рот, чтобы ей ответить.
потом пришел папенька и принес мне тоненький молескин в клеточку, который его коллега привезла ему из милана.

@темы: нет, я должен танцевать!, налей себе ещё немного экстраверсии, вы поступили в лучший вуз страны - says the whisper behind you, акробатцы, artorian

12:56 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
это самый тоскливый текст в дневничке потому что аналогичные из 2011-14 года я удалила

URL
15:04 

на ходу

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
сцена в фильм: гадкая громкая ссора по телефону. старшая сестра разговаривает с матерью обеих, конечно единоутробных, сидя в кресле рядом с младшей, и не разговаривает с младшей. это воспринимается с благодарностью, а не как наказание. рано утром младшая находит маленькую потерянную вещь, которая и была причиной ссоры, и закапывает ее в холодную сырую землю в саду.
мать выходит поливать цветы и проходит по этой земле в резиновых балетках.

состояние последних нескольких дней: сидеть на плитке / на лестничной клетке / на жестяном подоконнике / на камне у подножия фасадной колонны / на заборчике у подъезда и чувствовать себя очень грустно.

перед тем, как поехать, купила себе одежду, чтобы переодеться в нее. каждый раз чувствую себя как в фильме дети шпионов. как будто прячусь от кого-то.

по шкале бека моя депрессия называется умеренной. ответы там очевидно разложены от хорошего к плохому, поэтому я могла и законтрастить что-то, прибедняясь.
маменька говорит, что мозгоправы легко выписывают таблетки, потому что никто не хочет разбирать твои проблемы.
(маменька по образованию кто?)
аня говорит, что рефлексия работает как надо, только если ты собираешься убивать себя.

мы с натальей михайловной пошли пить кофе, может быть, в честь моего трудоустроения, и встретились с мотей. я очень предъявным тоном потребовала рассказать мне историю их знакомства. они рассказали. следующие четыре часа я очень сильно их ревновала. непонятно кого к кому больше.
в конце концов, после школы у меня было две действующих умных тусовки, которыми я могла хвастаться. шефство над детками в кружке по специальности в главном музее города была одна. редкие обсуждения платона в старой квартире в арбатском переулке была другая. теперь две тусовки неким неясным образом объединились. наталья михайловна улыбалась и рассказывала, как петроковский принял ее на мангупе за яну гельфанд.
синопсис ситкома: ароновна и марго живут на лестничной клетке в одной квартирке в непонятных отношениях, напротив них живут наталья михайловна и мотя с выводком гуманитарных детей, я их дочь от первого брака, когда младшие спрашивают меня, как все было раньше я делаю страшное лицо и кричу: НИКАК.
кого ты больше любишь: маму или папу?
мы сидели на лавке у библиотеки искусств и смотрели на полицейскую машину с включенными мигалками на тротуаре напротив. лежали с натальей михайловной головами на противоположных плечах моти. потом встали и поплелись в сторону моего дома. там в торце чистопрудного бульвара поймали никиту. пошел дождь поверх всего этого педагогического безумия. мы провожали меня домой. они сели на заборчике у моего подъезда точно так, как сидят там обычно мои девицы. у меня выключился телефон, поэтому мама рассказала, что ключ под ковриком, наталье михайловне. наконец мы поднялись и следующие два часа сидели в кухне с чаями вином печеньем тебердинским вареньем грубым темным хлебом сыром на вкус как глина. макали сыр в варенье из сосновой ветки. пили за любовь к детям. много смеялись.
история: моя школьная учительница музыки, безумноватая в перечной седине ольга матвеевна, была молода и тусила с байкерами на рок-фестивалях. пусть ольге матвеевне под тридцатник, а ароновне восемнадцать, и ольга матвеевна приезжает на байке к ней под окно.
я узнала, что историк М не просто уволился, но уехал в израиль и, видимо, забрал с собой свою замечательную жену. месяц назад я вместе с ними откапывала фрески в новгороде, и все было хорошо, насколько вообще все может быть хорошо в такой ситуации.
это было просто хорошо. как мы без усилий проговорили много часов подряд. все они мои хорошие учителя. все они много для меня значат. все они сидели у меня на кухне и пили вино с моей матерью.

весь день лежали с папой в разных комнатах и молчали.
вечером приехала мама.
оказалось, что у нас украли папин велосипед, а мы даже не заметили этого за лежанием.

сходили в лес. я люблю лес, как он пахнет и тихо колышется, как земля иногда бывает влажной, и в нее вминаются ноги, как в этот раз не было комаров, как к лицу прилипла вся паутина в радиусе километра, но пауки были не страшные. ужасно люблю видеть маленькие круглые шляпки грибов, рыжевато-коричневые, бурые, ярко-красные, блестящие масляные, гладкие без блеска. желтую губчатую изнанку мясистой шляпки козлят и их тонкие оранжевые ножки. мягкие под пальцами трубчатые ноги сыроежек. уходящие глубоко в землю ножки подберезовиков, похожие на ноги глиттер-феминисток. маленькие, глубоко сидящие в земле боровики, и как нужно разрывать пальцами землю и сосновые иглы, чтобы достать из нее их круглые белоснежные задницы. мы нашли срезанный гриб синяк, занесенный в красную книгу, и положили его в пакет, и там он синел по желтой подкладке пятнами, похожими на кровоподтеки. сыроежки все раскрошились. мы срезали основание гриба горчака и трогали его кончиком языка и долго плевались. черника уже вся сошла, осталось немного малины, все в недоспевшей светло-фиолетовой ежевике.
уходишь далеко вбок и сразу перестаешь хотеть говорить и отзываться, когда зовут.

параллельно всему какая-то мешанина и неправильная трактовка любого прикосновения. как невозможно уже прочесть, как пьяный винящийся глеб встает на колени перед кожаными коленями вадима, и не подумать плохо.

@темы: 57, artorian, акробатцы, налей себе ещё немного экстраверсии

09:55 

на ходу

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
гуляла с валерой.
люблю и не люблю неловкости первых нескольких часов разговоров с долгими паузами и восьмерочными скитаниями. когда разгорается, люблю, разумеется. много говорили про братьев и сопутствующее. русскую музыку, русские книги, русский кинематограф, православие, путешествие на следующий год. она тоже хочет свердловск и байкал. она думает про многое так, как я.

– лучше пусть комната без мебели но зато она будет
– белой
– белой

серое небо, опускающееся в ночь.
рассказывала про практику в севастополе – однокурсники оттуда показывали дворы, где выросли, и это было странно, как привести домой шестьдесят человек гостей. там они ночевали на пляже, сделали костер, в ночи он потух, и все разбирали в спальники, как грелки, тёплые камни. у неё волосы синие, не как море.
она не стала меня обнимать на прощание, и хорошо, потому что я была вся липкая.

нашла в столе пустую заплесневелую тарелку. у потолка летает большая громкая муха. скоро тут все загниет. муха – как женщина в брюках из плотного кружева.

прошла через знакомые дворы незнакомым маршрутом. в арке возле больного дерева написана на стене строчка из дыркина. раньше еще у лелина переулка снесли дом. ничего особенного, но как зуб вырвали.

снилось, что долго иду и бегу по проезжей части, по шоссе и страшным мостам, бегу долго, потом сворачиваю в улицы, поздний вечер, там иду, дворами, везде пусто и темно, пока не прихожу в учреждение, поликлинику или вроде того, там тоже пусто, полумрак, коридоры с линолеумом, я обхожу его все, просто по коридорам, никуда не заходя, извиняюсь перед удивленной женщиной в форменном халате, иду к выходу и вдруг заглядываю в маленькую комнатку вроде процедурного кабинета. там медсестрового вида дама в светлых кудрях. я говорю ей: я все бегала, искала место, где не буду чувствовать себя бесполезной / человека, который был бы бесполезнее на своем месте, чем я / не запомнила точно.
и чувствую огромное облегчение.
и специально просыпаюсь раньше, чем она начнет говорить.

уехала в москву от злости. купила себе черное платье. попереписывалась с людьми в интернете за дешевые билеты. не вышло. доехала до краснопреснеской в черном. постояла. посмотрела по картам расстояние – 842 метра.
пошла в кино.
потом вышла на улицу в теплый прохладный вечер за пятнадцать минут до заявленного конца концерта и долго шла по картам темными улицами. мне навстречу все время шли люди в темном. женщины держались за руки. все громко разговаривали и шумели. было похоже на окончание студенческого праздника, где преподаватели и ученики вместе расходятся по метро и уже не стесняются друг друга. потом я вдруг в один момент поняла, что это люди идут с концерта. и удивилась себе.
стояла у клуба, где со всех сторон громко пели, и смотрела через решетку на толпу, которая пыталась пройти в ресторан. потом их пустили, и в этот момент над перекладиной летней веранды я увидела голову тани. и пошла домой.
шла теми же улицами с толпой шумных людей и думала, что они думают, что я тоже была там. слишком черно одета. подслушивала разговоры и узнала, что все они ходят смотреть на обоих братьев, потому что один делает свежак, а другой не выеживается. слышал бы это один в свой день рождения, подавился бы любовью. хотя он, наверное, и так все знает. я тоже хожу на обоих, но [говорю себе, что] не поэтому и не потому.

купались в коричневой зеленой воде. поплыли насквозь. Т сказал: это затопленный карьер. и я раздвигала руками мутную известковую воду, через нее ничего не было видно, было тепло, я устала грести и не смотрела назад. на входе дно было из мягкого песка, на выходе мы впутались в ил и водоросли, которые пускали теплые вонючие пузыри, когда мы прижимали их ногами. на опушке было золотисто, и в земле лежала темная лужа в форме коренастого зуба. руки и ноги сразу стали тяжелыми, и я не смотрела на тот берег. когда была маленькая, любила слово берег за звук к в конце. обратно шли пешком, и Т называл на латыни все, что видел, зеленое. репейник и лопух – это, оказывается, одно и то же.

я люблю свою семью.
непонятно, какими словами об этом говорить.

сейчас вот сижу на подоконнике почему-то опять в вологде и вообще всё люблю.

@темы: музыка, коекто, диа ложечки, акробатцы, налей себе ещё немного экстраверсии

01:06 

брат мой брат огонь поднебесный

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Фенрир толкнул барную дверь ногой, прошагал к стойке, уже не вполне уверенно повалился на высокий табурет и вертанулся по кругу. когда приехал опять лицом к витрине с нарядно блестящими разноцветными бутылками, на полированной столешнице стоял стакан. в стакане было что-то холодное и голубое. Фенрир прищурился и постучал по стеклу мизинцем.
– это что такое?
– подарок от заведения, – пожала плечами дамочка с другой стороны стойки. Фенрир художественно изогнул бровь – это дало ему две лишних секунды, чтобы ее рассмотреть. бледная, тощая, со злой треугольной морщиной на лбу, носатая, без следа косметики, но с темными узенькими губами и черными мохнатыми ресницами. с родинкой во впадине на подбородке.
Фенрир тоже пожал плечами и затолкнул в себя треть голубого содержимого стакана. у него начиналась изжога.
запахло яблоком. перекатывая коктейль во рту, Фенрир оценил узкий черный галстук, зигзагом лежащий на плоской груди дамочки, хрустящий манжет рубашки, коротко остриженные ногти лежащей на плоской стойке ладони. разочарованно вздохнул и прикончил стакан.
– всем отчаявшимся по лунной дорожке, – ровно сказала дамочка. так ровно, как будто говорила сегодня эту фразу уже раз пятьдесят.
– выть хочется, – тоже ровно сказал Фенрир. она снова наполнила его стакан, в этот раз чем-то более прозрачным.
– Карен, моя девчонка, ушла сегодня, – он поводил стаканом по стойке, раздумывая. – сказал тоже – девчонка. мы с девяносто восьмого вместе так-то. у нее дочка от первого брака. ей сейчас семнадцать. пока маленькая была – я с ней возился, памперсы эти все менял, такая милая, блядь. я ее в школу возил на машине, смотрел, как она спит. девчоночка такая беленькая. Карен немка, бог ее знает, что тут забыла. а как мелкая пошла вразнос пару лет назад, Карен говорит – мы должны ей все рассказать. блядская педагогика. все вроде как в кино. мы потом как раз ходили в 3D на эту ее мозгодробилку подростковую. а потом ей пятнадцать стукнуло – и пиздец. чем дальше, тем хуже. помадки, завивки, платья с это самое... стала таскать мои вещи. что-то вечно пишет в своем планшете, увидит меня – и прячет, и краснеет еще. а она беленькая – это значит, что если краснеет, у нее вся морда как помидор. а я человек образованный, книжки читал, что к чему, понимаю. три шажка по нёбу, вся хуйня. мне этого одного в жизни и не хватало. я же ее на горку водил кататься и сопли ей подтирал. только как я ей это скажу? иди, милочка, найди себе мальчика в параллельном классе и с ним выкрутасничай? это какой я тогда отец?
Фенрир шмыгнул носом. дамочка отошла в сторону принять заказ. восьмидесятилетний сосед Фенрира пошамкал ртом и всосал из треугольного бокала какое-то красное женственное пойло. запахло вишней.
парфюмерная фабрика, а не жизнь – сказали у него в голове голосом дочки.
дамочка вернулась. она шла, тяжело припадая на одну ногу, как будто на каждом шаге куда-то проваливалась или все время поворачивалась к нему боком. чем дальше, тем меньше у него было резона называть ее дамочкой.
– как это жену машина не переехала, – она криво усмехнулась, рот получился – опрокинувшийся набок плоский полумесяц.
– так вот не переехала. а я же ничего ей не мог сказать. что это за предъява – дорогая, наша дочь меня соблазняет. я думал, так только в книжках бывает, сука, – он выдернул из железной подставки салфетку и вытер рот. – а сегодня она ушла. и записку оставила, как иначе. там понятно что.
сосед сыто облизнулся, так что Фенрир услышал, и затянул себе под нос что-то из ретро хит-парадов.
– а я ведь ни разу ей не изменил, – подытожил Фенрир. перекатил стакан в ладонях и добавил: – хочу теперь сделать дело. подраться с кем-то или трахнуть кого-нибудь или пойти на пробежку. только у меня единственные удобные ботинки зимние развалились. а в такую слякоть в кроссовках не побежишь. так что остается надираться.
дамочка снова пожала плечом – на этот раз одним. она посмотрела на часы и одновременно с этим сложила вместе указательный и средний пальцы правой руки и облизала их. сочетание это было таким неожиданным, что Фенрир на мгновение растерялся и сообразил, что к чему, только когда она взглядом указала ему на дверь подсобки.
дед продолжал напевать.
навыл – насмешливо сказали у него в голове голосом Карен, – звезды удачно сошлись.
он поспешил к двери.
дамочка прикрыла дверь, подперла ее табуретом и сразу поцеловала Фенрира прохладным темным ртом. она пахла виски и свежей рубашкой, и он с удовольствием, не перебивавшим, впрочем, кривизны происходящего, зарылся носом в ее волосы и стоял так, пока она расстегивала ему рубашку и ремень. на ощупь она была жестче, чем большинство девушек, всюду ему под руки попадались выпирающие кости. длинных волос, чтобы зарыться в них пальцами, у нее не было.
они одновременно влезли ладонями друг другу под резинки белья, и он удивился. ягодицы у нее оказались неожиданно не костлявыми. он ощупал их и подумал о веснушках, хотя его лицо с закрытыми глазами покоилось сейчас у нее на плече.
сразу затем она выругалась и отодвинулась от него. она казалась виноватой.
– прости, – быстро сказала она – но вместо того, чтобы запахнуть рубашку, стряхнула ее на пол и выпрямилась ему в лицо. а дальше заторопилась еще больше: – ты своей не изменял, а моя мать своему – еще как. он уходил в ночную смену, а она уходила к соседу. когда она забеременела двойней, страшно перепугалась, что дети родятся разными, и муженек сбросит ее в карьер – они жили у каменоломен, – она частила эти слова, они висли в душной атмосфере подсобки, а сама стягивала с бедер высокие расклешенные брюки с тяжелым ремнем. пряжка звякнула об пол. она сделала вдох и заговорила уже другим голосом – было негромкое контральто, стал напряженный неприятный тенор: – так перепугалась, что мы стали одной деточкой. я дневной. а когда солнце заходит, она приходит. но хоть никто не пытается соблазнить папеньку.
Фенрир мотнул головой – перед ним маячила увиденная две минуты назад внутренним взором округлая веснушчатая задница, но там, дальше, болтался совершенно неуместный член, большой и вялый, – болтался, пока его обладательница вытаскивала из картонной коробки в углу какие-то тряпки, на ходу покрываясь золотистыми волосами и выпуская щетину из щек.
– нет в тебе светлой стороны, реально, – попенял мужик остывающему воздуху, разворачиваясь к Фенриру. темные губы, которые только что целовали его, вспухли – от поцелуев или от того, что принадлежали теперь другому лицу? ресницы поблекли, крупные некрасивые веснушки осели на щеках и шее, которую мужик торопливо стягивал пуговицей рубашки. глаза и родинка на подбородке остались прежними – и вдруг, словно зацепившись изнутри за гвоздик, на который была прибита эта родинка, дамочка выговорила насмешливо мягкими чужими губами:
– брат мой, брат, огонь поднебесный...
брат со стуком захлопнул рот. посмотрел на Фенрира, точно ища у него поддержки – хотя теперь он был вдвое его шире и на голову выше, так что выглядело это неубедительно, – сказал хрипло:
– она целиком темная, – и хотел протиснуться мимо него к двери.
Фенрир развернулся и вышел из бара, удачно обогнув заснувшего на своем табурете старикашку. прямо с порога сошел в мерзлую слякотную лужу, которой в утреннем освещении не разглядел. чертыхнулся, сплюнул под ноги и пошел ловить такси – ехать в супермаркет за ботинками.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

01:01 

комнаты, что едят людей

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Егор с Анкой сидели за столом, друг напротив друга, на простых деревянных стульях, под ними был пол, над ними была лампочка и потолок в побелке, с трещиной, тянувшейся из угла и заканчивавшейся прямо над макушкой Егора. перед Егором на столе стояла чашка с чаем, округлая белая чашка, а перед Анкой стол был чист и пуст, и руки свои она класть на него не стала – скрестила на груди и сидела, уставясь в столешницу.

на дне чашки, в холодном посветлевшем чае, лежал круг лимона.

окон в комнате не было.

зато был балкон – с полчаса назад они высунулись туда, оглядели двор перед длинной девятиэтажкой; одновременно выхватили глазами россыпь белых трескучих ягод на асфальте, под ними – написанное мелком имя, мальчишек, стреляющих в железную горку из пластмассовых пистолетов, иголку от шприца под ближайшей к подъезду лавкой. Егор постучал ногтем по подоконнику и качнул головой:
– прыгнем?
Анка только фыркнула в ответ. тогда они всунулись обратно и задернули занавеску.

пока Егор не видел, Анка злобно зыркала на него через стол. видит праматерь, она ничего этого не хотела, да ничего и не случилось бы, если бы кто-то не трепал слишком много языком. так бы, может, и пролезли без билетов – но ему непременно понадобилось ее закадрить, и заткнуть его не было никакой возможности. Анка уже хотела, праматерь знает, как сильно, цапнуть его за руку, но не пришлось – их схватили за шкирки, обоих, и выставили на улицу, разве что пинка не дали.
– кыш отсюда, – сказал бугай у входа, неоновая лампа страшно сверкнула у него на лысине.
вот и все, кыш не терпит разночтений.
и когда Анка попадет теперь на концерт, да еще в таком виде, никому не известно. в кои-то веки повезло – уши не по ветру, хвост не пистолетом, – так нет, надо было этому влезть и все испоганить.

а теперь уже поздно. вон, и солнце скоро сядет, тогда уж точно ни в какое окно.

этот, правда, быстро понял, чье мясо съел – но не слишком быстро. когда их выкинули, подумал, небось, что ему повезло, мудила. повис на Анке, стал урчать ей на ухо про закрытое метро, про ночь темную, про жизнь голодную студенческую. известно, чего добивался. а когда пришли к ней, сразу обо всем догадался. только поздно было уже.

Егор ковырнул пальцем лимон на дне чашки, подцепил его и плюхнул обратно в воду. Анка напряглась, подобралась вся – а он вдруг другой рукой вылез вперед, через стол, и почесал ее за ухом.

тут-то она вцепилась ему в запястье, и больно. ты, мальчик, может, и сообразительный, но не очень – а ведь и такие были, так что тем более ни на что не рассчитывай.

такие, как ты, только помельче, вроде тех, что под балконом бегали, выбили своими пульками глаз старшей сестре Анки. а слепая не ловит, это всем известно. нет, человек, не видать тебе больше белого света. провались со всеми своими ужимками. теперь, когда заскреблись, вспомнил, умник, про любопытство, а раньше, стало быть, не дошло. времени не было. жизнь одна.

может, оно и правда так бестолково, когда жизнь одна – Анка не знала.

– ладно, – вдруг скрипнул Егор. скрипнул и стулом, и голосом, отодвинулся от стола, подальше от чашки и Анки, и раненую руку прижал к груди, как она. – ладно, сдаюсь. раньше надо было думать, но я дурак, и занавески на балконе, и огонь на плите, и миски для молока у плиты этому свидетели. но ты, раз такое дело, заведи песнь или сказку расскажи. чтобы мне не так страшно было.
Анка сощурилась.
– долго готовился? – спросила она. но она удивилась, иначе бы не заговорила. – песни и сказки – это ты, конечно, загнул, но могу рассказать, как вышло, что ты здесь оказался. видит праматерь, я этого не хотела, да ничего и не случилось бы, если бы кто-то не трепал слишком много языком.
Егор ухмыльнулся краем рта – и видно было, что через силу, что боялся, а все равно кокетничал, мол, ни о чем не жалел. Анка с высоты прожитых жизней видела в нем все насквозь, но – всегда было и будет, – удивлялась слегка и даже почти чувствовала в груди недостаток урчания.

– нас у праматери было сорок семь, и мы вели в обители ту же жизнь, какую ведем сейчас, только избавленную от страданий и неприятностей, счастливее и лучше. мы ни в чем не знали недостатка. всем нам вдосталь хватало душистого молока и сочного мяса и птицы, многочисленной и жирной. так, в сытости, довольстве, любовных утехах, пении и плясках на свой лад прошли миллионы дней блаженного бытия. даже плохих снов мы никогда не видали. ежедневно мы прославляли праматерь. но, полагаю, мы недостаточно чтили ее, потому что был день, когда праматерь не вышла к нам. вне себя от горя, мы причитали. сливается небо с землею, тень на земле сегодня, сердце мое пылает от долгой разлуки с тобою – так мы причитали. наконец отворилась дверь в ее покои, тихо скрипнула дверь, и мы устремились внутрь. о, горе! молча лежала наша праматерь, холодны были ее руки и ноги, недвижна была ее грудь. мы почуяли тление смерти. только одно могли мы сделать, чтобы уберечь тело праматери от печальной участи. горько плача, мы разделили тело ее на четырнадцать частей – но не из ненависти, как некогда брат праотца, а из любви. разделив же, мы съели его и тем уберегли его от тления, – Анка положила ладони на стол и легла на них головой; в свете заходящего солнца напротив ее глаза блеснули желтым и розовым.

– ничего вкуснее мы не ели за всю свою жизнь и изнывали от того, что совершили грех, и еще больше – от того, как хорошо нам было. но скоро поняли, что это и был прощальный ее подарок. напитавшись силой от ее тела, мы, одна за другой, научились принимать ее облик. а приняв ее облик, мы, одна за другой, научились выходить из обители и охотиться. теперь нас в обители восемьдесят четыре, и мы ведем свою жизнь, как раньше, и будем вести ее, пока хоть у одной из нас есть силы выходить на охоту.

солнце зашло – Егор обернулся назад и успел увидеть, как занавеска вросла в стену, выцветшие цветочки на ней слились с выцветшими цветочками на обоях, и балкон исчез, как не было.
сколько-то часов назад, когда Анка привела его к себе домой, то же самое случилось с входной дверью. он уже тогда обо всем догадался – и что сбежать не выйдет, догадался тоже.

в комнате все сделалось темно-серым, даже цветочки перестало быть видно, и Егор с трудом различил очертания кушетки у дальней стены, очертания книжного шкафа слева от себя – что не разглядывал раньше? сколько там красных книг? сколько синих? есть ли там стишки Элиота про котов, которые на него тоску нагоняли в детстве? может быть, надо было учить их? может быть, надо было учить книгу Мертвых? он читал египетские мифы, большую синюю книжку, и спросил об этом маму, а она только посмеялась. мама умерла от рака год назад, он на кладбище ни разу не съездил. может быть, надо было? может быть, это бы его спасло? может быть, его бы ничего не спасло? как он мог узнать ее, ночью все кошки серы. Егор перескочил глазами с книжного шкафа и все так же, с трудом, различил прямо напротив себя округлое ушко чашки и острые ушки Анки, ее округлые лапки и желтые глаза.

потом в комнате все сделалось темно-громким, и он не различал уже ничего.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

23:31 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
21:56 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:43 

перед падением Икар видел солнце

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Икар стоит на краю обрыва и пинает камушки вниз в море.
папа вчера сказал, мол, уезжаем. Икар, конечно, совсем этому не рад. Икар родился на Крите, ровно одиннадцать лет назад. папе что, он всю жизнь переезжает, а еще он творческий человек, поэтому место жительства для него вообще не имеет такого значения. так он говорит Икару. до того, как приехать сюда, он жил в Аттике, в Афинах. в Афинах папа убил своего племянника – мальчишки говорят, что из зависти, но они сами из зависти это говорят, их-то отцов никогда за убийство не изгоняли из полиса.
Икар не знает, что плохого в убийствах. ему бы, конечно, не хотелось, чтобы кто-то убил его, но если подумать – люди только и делают, что убивают кого-то, а про богов и говорить нечего. за такие вещи, которые для Икара с мальчишками просто игра.
а другие – не мальчишки, им и слова-то такие произносить нельзя, – сказали, что папа все сделал правильно, потому что свой племянник вступил в кровосмесительную связь со своей матерью. это значит – спал со своей матерью. Икар не знает, что это значит, потому что все вокруг про такое говорят только шепотом.
папа убил своего племянника и нес его в мешке, чтобы похоронить – он же не хотел оскорбить богов. мальчишки спросили его, что он несет в мешке. он им сказал, что поймал змею. а они не поверили, потому что на мешке была кровь. как будто у змей крови не бывает.
еще как бывает – Икар сам ловил с мальчишками змей уже здесь, на Крите, на побережье, и разбивал им голову камнем.
мальчишкам нравилось играть с Икаром, потому что его папа изобрел скульптуру, и они думали, что он станет от этого задаваться, а он не стал. они часто ходили гулять к лабиринту, который тоже построил его папа. мальчишки считали, что папа рассказал Икару, как пройти по лабиринту и выбраться назад, но папа этого не делал. Икар так им и говорил. они, наверное, не верили.
они заходили в лабиринт и соревновались на храбрость, кто дальше. дальше третьего поворота не заходил никто. надо ведь было не только зайти и выйти, но и внутри драться с быком, царским сыном, а этому папа его точно не учил.
раз в девять лет гулять возле лабиринта было нельзя, потому что туда приходили семь парней и семь девушек со связанными руками, на корм царскому сыну. Икар видел их один раз, но он был уже достаточно взрослый, чтобы запомнить. они были очень красивые, в тонких светлых одеждах.
мальчишек было шестеро, Икар седьмой, и они играли, что они и есть эти парни. Икар однажды придумал зайти в лабиринт с клубком ниток. Агелай, другой, сказал: у быка там что, котята? но он был глупый – клубок нужно было разматывать и потом по нити, как по дороге, выйти назад. Икар был умный – мальчишки так сказали, а это значит, люди говорят. как говорят люди, так и есть – иначе бы папа никогда не сделался скульптором.
клубка у них тогда не было – клубки бывают только у девочек, потому что они прядут. в Афинах, папа рассказывал, они целый год сидят дома, чтобы прясть одежду для богини. иногда от этого они превращаются в пауков. но они никогда не играют с мальчиками. поэтому, когда мальчишки играли у лабиринта, с ними никогда не было семи девушек. а у семи девушек, которых приводили к лабиринту раз в девять лет, не было клубков, потому что руки у них были связаны.
теперь Икар никому уже не расскажет о том, что он придумал, потому что они уезжают.
камни маленькие, потому что сухая скала мелко крошится, и когда они падают, их быстро перестает быть видно. папа зовет его. Икар сталкивает в море последний камушек и бежит к нему.

они никуда не уезжают.
уехать от царя Миноса на простой колеснице не легче, чем на золотой колеснице Гелиоса. царь Минос гордится тем, что у него при дворе живет первый в мире скульптор. царь Минос боится, что папа обманет его, и страшный лабиринт разрушится, если он уедет, и царский сын начнет поедать критских юношей и девушек. царь Минос сердится, что жена его Пасифая не любила его, а любила белого быка. а другие говорят шепотом, что папа помог ей обмануть царя, и что от этого и родился у нее сын, который теперь живет в лабиринте. царь хотел в наказание заключить в лабиринт их с Икаром, но что толку заключать в лабиринт того, кто его построил?
они улетают.
папа надевает Икару на руки крылья. он сделал их из птичьих перьев – большие связал веревочками, а мелкие склеил пчелиным воском. Икар дергает за веревочку. папе помогали делать крылья птицы, пчелы и девочки. Икар дергает себя за палец, тянет за запястье и держит в горсти свой локоть, а потом руки у него совсем становятся крыльями, и вот он уже летит. над сухой скалой – и над мокрым морем – и над крошками скалы, тоже мокрыми, потонувшими в нем. папа летит за ним. они поднимаются выше, туда, где воздух холодный, как вода. рыбаки, пастухи и пахари смотрят им вслед и принимают их за богов.

Икару нельзя лететь низко над водой, чтобы не намочить перья.
Икару нельзя лететь высоко под солнцем, чтобы не растопить воск.
Икар летит посередине между морем и небом и смотрит вниз.
вода рябая от ветра, и Икар не видит ни своего отражения – ни длинных серебряных рыб и зеленых водорослей – ни камней на дне. он машет крыльями – и каждый раз, когда ему кажется, что он вот-вот разглядит – он пролетает на два локтя вперед.
Икар летит посередине между небом и морем и смотрит вверх.
облака рябые от ветра. солнечный Гелиос ослепляет преступников, а Икара он просветляет. Икар видит – свет – рога тельца – кентавр – голубой и оранжевый – лев – скорпион и рак – блеск – полный ковш драгоценных камней – розовый и лиловый – гром и молния – Гелиос едет на своей золотой колеснице, у него белое лицо и золотые одежды.
должно быть, Гелиос ослепил его папу, ведь папа преступник.
Икар становится очень легким, а потом сразу очень тяжелым, он видит солнце, а потом его отражение в море, он чувствует жар на лице, а потом лицо начинает плакать, он пролетает вперед еще на два локтя, а потом два локтя врастают ему в два плеча, и он падает падает падает падает падет, и его быстро перестает быть видно.

Дедал долго кружит на месте над морщинистым морем и смотрит на перья, кружащиеся на воде. потом он взмахивает крыльями и берет путь на север.
он летит долго – долго – долго и наконец приземляется на краю сухой белой скалы. он отвязывает крылья и долго разминает затекшую шею и руки. облизывает палец, соленый от пота и морского ветра.
за спиной у него скала крошится и шуршит.
– сколько лет, сколько зим! – радостно восклицает Геракл, подходя сзади и хлопая его по плечу. – сейчас погутарим, только подсоби мне кое с чем, будь друг.
когда-то давно Дедал изваял Геракла в бронзе, и вышло так похоже, что Геракл принял статую за другого необыкновенного силача и одним ударом опрокинул ее наземь. к Дедалу он с тех пор относился с нежностью.
– я только что с Крита, бычка уговаривал. Посейдон уважил, день в день подарочек прислал, – гудит он, пока Дедал ковыляет за ним по склону.
внизу, в пещере, завернув в гераклов плащ, они хоронят Икара.
после долго сидят на берегу и смотрят на разведенный в песке огонь. Делал сушит одежду и крылья, Геракл делится новостями:
– на Крите у них только и разговоров, что про царского сынка. с данниками на корабль пробрался другой царский сынок. там поговорил как надо, стало быть, с ихней дочкой. она ему дала клубок. я думаю: бабы они и есть бабы. а эта ничего. он клубок того-этого, а потом по нему назад вышел, что по твоей дороге. только на этом все не кончилось. сила, как говорится, есть, ума не надо. там он всем ручкой сделал красиво, ничего не скажешь, а паруса поменять забыл. папаша с берега это увидел – и скок в море. у них там теперь такая буча поднялась – море хотят назвать в его честь. а что с этих скал чуть не каждый год пьяницы падают – это пускай, в их честь только паново полено и назовут. чего тут скажешь. что дозволено Зевсу, быку не дозволено – если, конечно, это не Зевс в бычьем обличье. цари – они цари и есть.
Дедал всерьез обдумывает возможность сброситься со скалы в море, но не делает этого. он, как-никак, творческий человек. на следующее утро он вылетает в Кумы и там посвящает свои крылья Аполлону.

читать дальше

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

01:50 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


на этой картинке я спускаюсь с моста по боковой лестнице и иду по тротуару, а через дорогу идут три девушки, и я по интонациям догадываюсь, что они идут туда же, куда и я;
я снимаю пальто и шарф;
рядом стоят девочка в красивом платье с некрасивым толстым шарфом на шее, мужик в кожаных штанах с кольцом на каждом пальце, девица с обложки журнала для девиц, но в шнурованных ботах до колен, мужчина в костюме и галстуке, приехавший с работы, старушка, каких каждое утро видишь в метро, перепутавшая это место с театром эстрады, бородатый человек без возраста в вязаной хламиде цвета трипа, – стоят, выстроившись, как для фотографии;
на пустой сцене стоит только стол, а на нем – только зажженная лампа;
Г всей ладонью обхватывает микрофон, закидывает ногу на ногу, резко разводит колени, откидывается на стуле, сдвигает шляпу на затылок, гладит гладкую красную гитару, быстро перебирает в воздухе десятью пальцами с накрашенными ногтями, закатывает глаза;
зал наполняет густой красный свет, и мы все оказываемся на балу;
девушка снимает очки, и я узнаю ее;
я спускаюсь на два лестничных пролета и только тогда узнаю ее.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, музыка, акробатцы

01:35 

sero venientibus

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


на этой картинке сибил тянет руки вверх, привстает на носки и кружится на месте, и кружится, взявшись за длинную паучью ногу. у нее длинные расклешенные брюки и длинные кудрявые волосы. у нее за спиной длинный синий блик режет зеркальную стену гаража.
мы долго идем по газонам и деревянным настилам – и я подаю ей руку – и мы подходим к мамочке с другой стороны.
длинный синий блик режет зеркальную стену.
мы входим под купол, и музыку перестает быть слышно.
слышно сибил – у нее гладкое напудренное лицо, подведенные глаза и красные губы – и мне так обидно, что этого никто не увидит, что я отпускаю ногу мамочки и сажусь на землю под ее животом.
длинный синий блик режет стену.
мы говорим красивую чепуху, и она кладет руку мне на голову.
— создать что-то такое можно было только от очень большой любви.
не создать что-то такое можно было только от очень большой любви.

читать дальше

@темы: careful with that scream, музыка, налей себе ещё немного экстраверсии

23:00 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
21:00 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
сибил выжрала мне мозг проклятым пинк флойдом и уехала в шотландию, на прощание скинув мне на почту пятую главу текста, в которой герой первый и герой второй должны наконец-то потрахаться.
кодовые имена и грубые глаголы присутствуют здесь исключительно для маскировки, потому что сибил со своим текстом сотворили со мной что-то очень новое и очень устрашающее, и оно продолжается уже почти неделю даже тогда, когда они не сообщают мне, что хотели бы проткнуть меня сосной, и не смотрят со мной "лолиту".

вчера я пережила очередной приход и написала сибил сто проникнутых отчаянием сообщений, которые она прочтет только через десять дней.

очень интересно.

@темы: музыка, налей себе ещё немного экстраверсии, нет, я должен танцевать!, проза

12:30 

sibyl

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
мы знакомы через одно рукопожатие с двух разных сторон, один раз виделись ирл примерно две минуты и читаем друг друга здесь, и это не такое уж близкое общение по шкале какого-нибудь не заинтересованного в сексе последователя кинси
но S is for Sibyl пишет ужасно крутые стихи и я тоже хочу

live long and so on

@темы: тексты, стихи, налей себе ещё немного экстраверсии

02:55 

lock Доступ к записи ограничен

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
05:28 

СЛЭША НЕТ

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
под катом тот самый текст, который мы с Мари начали писать еще летом, а потом это стало тяжело, и мы остановились, и он лежал недоделанным довольно долго, и я чувствовала себя из-за этого неуютно.
я торжественно объявляю его готовым.
вообще-то он мне не нравится. мои немногие фанфики должны быть очень логичными, и герои их должны очень красиво разговаривать. здесь ничего этого нет.
зато здесь есть то, чего я никогда раньше не делала с текстом.
например, я писала за чарльза, а Мари - за эрика, и в тот момент, когда сюжет дошел до разговора, никто из нас не решился взять на себя эту ответственность, поэтому мы просто встретились и поговорили через персонажей. мы очень разозлились, перенервничали и не успели собраться, вышло довольно нелепо, но я почему-то думаю, что разговор в такой ситуации в любом случае получился бы нелепым. это как будто греет мне душу.
кусок про убийство кеннеди я люблю так страстно, что читала его вслух обоим родителям.
чарльз соткан весь из потока сознания, эрик стаканы от страсти грызет.

читать дальше

@темы: тексты, проза, нет, я должен танцевать!, налей себе ещё немного экстраверсии, завещание крессиды, he touches hendry and sets him on fire

комизм тотальности мелочей

главная