Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: королевство (список заголовков)
02:20 

итоги прошлого года

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
пусть будут здесь тоже

дураковатый петербург, когда несколько суток просто лежали за закрытыми дверями и носа не могли высунуть от холода. ледяная одинокая вологда. новгород с многим очень красивым, старыми фресками и глинтвейном со шведами. сразу после дзержинск, где я всюду влезла. ферапонтово с невиданно красивыми и бессвязными дорогами. еще один дзержинск с переделом с импровизированным доланом и десятком совсем других фильмов. тверь с ароновниным классом и разговорами с ароновной.
париж – страшно грязный, и солнечный, и шумный. благовония с запахом армянской бумаги, китайский квартал в ночи, рассвет с балкона, мейнстримное винище на крыше, тосты с авокадо и больше ничего, луксорский обелиск палкой в колесо обозрения, первый вдох на пороге сен-шапель, туристические руки на мраморе, православная церковь, где мы стояли, как истуканы, платье фиолетовой красоты, grands ensembles, красный бархат, тихий город над городом, стрекоза у меня на пальце, мокрый асфальт, улица моцарта. сердце радуется и ноет так, что впору называть эту писанину страданиями юного верта.
еще один петербург с музеем, где я отвела начальницу в темно-зеленый скифский зал, а она меня в пышечную. там я покупала умные книги, которые не прочла. поленово с музеем, где просто все было хорошо, как только можно, даже ошибки.

очень красивый ммома. луиз буржуа в гараже. страшная галерея. перформанс в пушкинском. нежные танцы во дворе мусейона после. интровертная красота в доме впечатлений. сто часов в лувре – с хождением босиком, сидением на ассирийском полу, потом на полу напротив веронезе. гигантический помпиду. джунгли орсэ. пти-пале с отражениями в постимпрессионистах, бликующим светом на картинах без стекла и полустершимися тактильными моделями. оранжерея под genesis. еще один ровно бурчащий пушкинский.

режиссер года без сомнения тарантино.
омерзительная восьмерка как премьера года,
досмотреннон спустя четыре года криминальное чтиво,
бешеные псы на диване в гнусавом дубляже.
еще геолокации смешные: петербург – новгород – дзержинск.
отдельное открытие года звездные войны. без эвоков в чемодане было пустовато.
вообще премьерой года планировался апокалипсис, но не случилось.
на день рождения риты случились твари, и можно долго говорить, как они пересеклись со всем подряд и как неожиданно и в конечном итоге здорово это было.
год был богат на поленья даже без конца света. мюзикл года – моцарт, потому что были, страшно сказать, и другие. думала, что совсем не понравилось, а на следующий день пришла, вся бренча, и рита улыбалась. читала письма моцарта и начала красить глаза и носить бархат.
сериал года твин пикс. в этот раз зашла дальше, чем когда-либо, но все равно не досмотрела. мне даже нравится так.
книга года без сомнения дом, в котором. весь год оглядывалась и удивлялась, что года еще не прошло. кроме него бабель и вирджиния вульф. больше драматургии, чем в предыдущие годы – хорошая идея, когда читать якобы некогда. книжка гретель и тьма, та половина, что про нацистскую германию.

мальчик с глазами и губами. собственные зеленые волосы. красивые собственные фотографии. бархат килограммами и может быть еще вычурней общее впечатление от себя.
одна из лучших моих картинок.
медленное чтение текстов Мари. мало текстов и много идей для текстов. удовольствие от их написания. очень новые мысли о смысле всего этого.
из конкретного. все же к февралю дописанный королевский текст. еще один летний в ту же вселенную. фанфик по иксменам по старенькому плотбанни. апокалиптичный текст. в тот же тридцатидневный флэшмоб попытки фанфика по твинпиксу. куски женской версии дома. ванный кусок. концепт про дисфоричного микеле. несколько тупых и красивых рейтинговых шматов туда же. сто пятьдесят задумок про самойловых. из них хоть как получился кроссдрессинг. еще были страшные сны Г, лежание на берегу озера по мотивам настоящего с ритой и ее братом, гостиничка по мотивам настоящей с машей и мухами, бессвязный рейтинг, начало для умника, которое я переписывала, или писала с осознанием, что придется переписывать – тоже свежо, и кусок гендерсвитча. про большую часть этого вообще забыла. люблю это чувство. две задумки про серые танцы, одна для себя, другая хорошая.
ничего особенного – но учитывая, что сказать мне сейчас особенно нечего, я довольна, что не забрасываю все это и работаю над текстами, даю им отстояться и скиснуть, если они плохие, а не давлю из себя хоть бы что.

максидром с красивым светом и музыкой, в которой получилось затеряться. живой Г с оркестром. страшно чувствительный страшный микеле в золотых хлопьях.
настоящий йен маккеллен.

даша вышла замуж и будет рожать ребенка.
чужая койка, где я попробовала трахнуть мальчика и не преуспела. несколько неловких попыток секса.
конец единственных в моей жизни отношений. было много такого, чего раньше никогда не было. было хорошо.
приезжала сибил и жила у меня. Роджер закончился.

первая пересдача. первые итоговые тройки. первая университетская курсовая по собственной интересной теме. первый научный семинар. билеты в другой город на первую конференцию. я не мои оценки – я как никогда они. может быть, первое взаимнозаинтересованное общение с преподавательницей здесь.
официальная работа по специальности. полугодовой разговор с детьми про искусство. много денег за большой утомительный проект. другой, маленький и собственный от начала до конца проект. восприятие его критики.
школьный скандал. много нового поняла про разных людей, в том числе про себя. что-то совсем поломалось.
наблюдательство на выборах. тихийпикет под думой.
[еже]дневник. госпожа С почти каждую неделю с октября. совпадение содержания и формы разговоров, ее удивленно поднятые брови, телесно-ориентированная терапия, физическая боль, холод, запах воздуха и вкусный невкусный кофе после. вместо плоских рыданий от усталости – рыдания от эмоций, которые я даже могу иногда опознать.
растянувшаяся на больше чем надо месяцев история со съемом квартиры. с хорошим концом. моя собственная квартира. неописуемое удовольствие вытирания пыли, съем скальпа со стены, зеленые огоньки на окне, широкие подоконники, мягкий сон в своей кровати, кино по ночам, вино по ночам.
еще было много проебанного. но пока ничего категорически.

теперь не останавливаться в целом и уметь остановиться в частностях.

@темы: 57, artorian, college of st joanne, he touches hendry and sets him on fire, this room contains some references to nudity and sexual content, Королевство, Мари, акробатцы, велком ту наша машинка, вы поступили в лучший вуз страны - says the whisper behind you, завещание крессиды, налей себе ещё немного экстраверсии, не по дням, незаконченное, проза, рисунки, тексты

20:09 

вдруг цветная картинка

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Мали ложится в больницу утром во вторник.
до этого она неделю ложилась на кафель в кухне – красный с белыми уголками – и говорила, что ни в какую больницу она не согласна. ни в какую не соглашалась. ни в какую. она перестала завтракать и обедать. вместо этого тайком от Агаты и Рема наедалась хлебом по ночам. утром Рем не находил хлеба для своих бутербродов и возмущался. Мали возмущенно визжала: нечего пить по ночам! сам небось съел и забыл! Агата одинаково укоризненно смотрела на Рема и на нее. и все повторялось заново. на третий день Мали перестала разговаривать. тайком от Агаты и Рема по ночам она разговаривала сама с собой. потом она перестала мыть голову. но этого никто даже не заметил – волосы у нее были прямые, но жесткие, их было много, и за оставшиеся три дня они не успели засалиться.
у Мали на верхнем веке, спрятанный в надежном месте под челкой, вспух и воспалился красный волдырь. Агата взяла ее к доктору, и доктор сказал, что ей нужно во вторник утром ложиться в больницу, дышать усыпляющим глазом и выворачивать веко, чтобы его разрезать и заново сшить. Мали, разумеется, страшно взбесилась. она никогда не слушала людей, которые говорили, что ей что-то нужно. Агату и Рема она поэтому тоже слушать не собиралась. но утром во вторник неожиданно оказалось, что и они ее слушать не собираются и положат ее под нож. это было что-то новенькое. она бы даже удивилась. если бы не была так зла.
теперь вот она сидит на койке с натянутой на дурной матрас мерзкой зеленой простыней, переводит взгляд со стены, выкрашенной в цвет поросячьей блевотины, на дурацкую белую раковину со следами ржавчины, и потом обратно на стену. стена не несущая и короткая – короче, чем койка. коек в палате всего четыре – две, на одной из которых сидит Мали, слева от недоделанной стены, и две справа. на двух правых тоже сидят.
Мали принципиальная, но не тупая – раз уж она здесь оказалась, продолжать молчать и не жрать ничего, кроме ночного хлеба, не имеет смысла. поэтому она познакомилась с соседками сразу, стоило Агате и Рему выйти за дверь.
ближе к стенке сидит Рейна. у нее пышные рыжие волосы – не копна, как у Мали, а именно пышные, они вьются и такие тонкие, что Мали со своей койки не может разглядеть ни один отдельный волосок. только на щетке, которая лежит у Рейны на тумбочке и которой она каждое утро сто раз проводит по волосам. но сейчас Мали щетку не видит. еще у Рейны толстые ноги и большая грудь, и Мали ей страшно завидует. потому что часто, когда она не смотрит в зеркало – а Мали смотрит в зеркало редко, – она представляет себя очень большой, потому что нельзя быть маленькой с ногами-палками и руками-палками, когда ты столько всего чувствуешь и столько всего хочешь делать. и если она случайно видит себя в зеркале, то страшно злится. потому что если ты представляешь себя не такой, какая ты есть – это значит, что нужно что-то делать, чтобы стать такой, какой ты себя представляешь. но пока зеркал рядом нет, Мали вполне достаточно того, что она представляет! короче говоря, она хотела бы ноги и грудь как у Рейны, и большие пальцы с овальными ногтями в больших серебристых кольцах, как у Рейны, и мозоли на пятках от хождения босиком – они у Рейны какие-то очень увесисто розовые. Мали ходит босиком сколько себя помнит, но у нее никогда таких не было.
Рейна сидит по-турецки, положив свои прекрасные пятки себе на ляжки, и слушает дисковый плеер. у Мали был такой, ей его отдала Агата, но Мали его случайно сломала, а новый ей не купили, потому что купили другой, маленький с одной кнопкой, какой не сломать. Рейне нравится музыка, от которой у Мали сводит зубы – она слышит немного даже через стену, – потому что там все тоскуют. Мали терпеть не может тосковать и когда тоскуют другие. надо признать, Рейна совсем не кажется тоскующей. даже когда у нее из ушей торчат наушники ее тоскливого плеера, а изо лба катетер.
Рейна попала в больницу, в одну палату с Мали, из другой страны. она не могла приехать на поезде, потому что нужно было добраться быстро, поэтому летела на самолете. Мали никогда не летала на самоелете. Рейна до этого тоже. она пошла гулять во дворе своего дома на окраине маленького города, и человек вышел из другого двора и выстрелил ей в лицо из пистолета. он сказал: я в тебя шмальну, и мне ничего не сделают. после того, как выстрелил, и это было ужасно глупо, потому что если бы он сказал до, Рейна, может, успела бы убежать. и ему ничего не сделали. а Рейне сделали пять операций. пуля прошла через глаз насквозь и застряла за два миллиметра до мозга, и за пять операций ее так и не вытащили.
напротив Рейны лицом к ней и Мали сидит Луша. у нее тонкие волосы странного серого цвета, собранные в хвост, и такие же веснушки, как будто она прыгала через костер. Луша грызет ногти на руках и обдирает руками ногти на ногах. она невысокая, как Мали, но широкая, и у нее тоже толстые ноги, и Мали ей тоже завидует. но только за ноги. в остальном Луша ей совсем не нравится. у нее кошачье имя, но она похожа на мышь. и говорит тонким визгливым мышиным голосом. она, наверное, сама это понимает, потому что ее историю Мали рассказала Рейна. два месяца назал Луша перестала видеть краем левого глаза. не левым глазом, а только краем. машины слева появлялись внезапно, и люди тоже как будто впрыгивали в картинку, а справа выходили медленно и степенно. Луше было очень забавно на все это смотреть. она не стала никому говорить. ей было особо и некому. с друзьями они такое не обсуждали, всегда находилось что-нибудь поважнее, да Луша до этого никогда и не думала, что могла бы долго интересоваться чем-то таким бессмысленным. смотреть, как тебе в глаз впрыгивают люди. что за ерунда. то ли дело смотреть на Яна на первой парте. или на дядьку, который согласился купить пива. тут уж не очень важно, впрыгнул он или не впрыгнул. хоть бы раком на карачках, если ему так хочется. так вот, она не стала никому говорить, а потом перестала видеть всем левым глазом. тогда пришлось сказать, и ее положили в больницу. Луша раньше никогда не лежала в больнице и не бывала так близко к центру города. у нее отслоилась сетчатка, и врачи говорят, что это теперь навсегда.
Рейна еще сказала, что к Луше приходит мамаша. мамаша считает, что Луша должна есть мясо, чтобы выздороветь, и приносит ей теплые котлеты в кастрюле. Рейна и Луша отлично понимают, что это бред, но котлеты всегда съедают. здешнее лучше не есть, сказала Рейна. Мали не стала говорить им, что никогда не ела котлет.
они больше ничего ей не рассказывали, но Мали сразу все поняла и вообразила, как было.
однажды мамаша Луши принесла ей теплых котлет, погладила ее по головке и ушла. тогда Рейна с Лушей съели котлеты. потом они пошли в столовку и выпили там компот и пальцами выковыряли ягоды. Мали звонко прихлопывает комара у себя на руке. от комара по руке размазывается красное пятно, и она щелбаном сшибает его на простыню, а с простыни ногой стряхивает на пол. короче, они выковыряли ягоды, потом вернулись в палату и долго трепались. потом пришла медсестра и сделала какие-то медицинские дела. Мали прочитала на листке с распорядком дня, что медсестра приходит каждый вечер, но она сама только оказалась здесь, поэтому еще не знает, что именно она делает. короче, медсестра пришла, потоптала-потоптала, пощипала-пощипала и свалила наконец. и тогда настало время ложиться спать. по распорядку еще должен был быть перекус перед сном, но Рейна сказала, что все медсестры хотят как можно скорее разойтись по домам, поэтому кефир и печенья выдают прямо за ужином, только чтобы их получить, надо приходить раньше всех, а они с Лушей не хотят, чтобы их строили. и потом… Мали прижимается подбородком к собственному плечу и долго сосредоточенно выдавливает прыщик. он вскочил жутко неудобно, приходится вывернуться и долго цеплять его ногтем. наконец он щелкает и лопается, и она удовлетворенно вытирает пальцы о простыню. так вот, потом… потом они улеглись спать, как хорошие девочки, на одной подушке, потому что Рейна давно, еще позавчера утром, обещала дать Луше послушать песню. она и дала, еще позавчера утром, но песня была такая крутая, что они теперь все время ее слушали и даже немножко подпевали иногда. это, конечно, тоскливо, потому что песня, которая нравится Рейне, могла быть только тоскливой, а это значит, что Луше нравится такая же музыка, как Рейне. или это значит что-то другое. это точно значит что-то другое, потому что когда они уже в сотый раз начали слушать эту безмозглую тоскливую песню, Луша повернула голову, которая и так лежала у Рейны на плече, и поцеловала ее в щеку – Рейну, а не собственную голову, ясное дело. и тогда Рейна тоже повернула голову и поцеловала Лушу в губы – она просто должна была, потому что, во-первых, Рейна на полтора года старше, а во-вторых, с Луши сталось бы снести нафиг ее катетер. уж как классно было бы, в первый раз целуясь, выворотить изо лба у Рейны катетер и захлебнуться в ее крови. а так все вышло вполне себе цивилизованно. и никто не сунулся невовремя в палату – потому что медсестры давно разошлись по домам. и от песни все предплечья у них обеих были в мурашках. и оба зрячих глаза – если они, конечно, не сообразили их закрыть, Мали почему-то вообразила, что нет – смотрели в оба незрячих. потому что и Рейна, и Луша оказались в одной палате с Мали из-за проблем с правым глазом. смотрели в оба. и можно было представить, что глаз прямо перед тобой несфокусированно пялится в пространство тебя, потому что обладательнице этого глаза приятно, аж жуть. Мали легко могла все это представить.
чуточку сложнее представить, что делать ей самой, когда настанет вечер, и нужно будет лечь спать и притворяться, что спишь, пока эти две сосутся за недоделанной стеной.
но пока еще день. солнце крепко сидит на своей жердочке. дежурная медсестра в коридоре, тощая усатая старуха с малиновыми губами, сидит на своем стуле. Рейна и Луша сидят на своих койках. а Мали сидит на своей.

@темы: тексты, проза, Королевство

10:06 

еще один новый год

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


(я перезапустила Королевство и очень этому рада)


~11000 слов

@темы: тексты, проза, нет, я должен танцевать!, Королевство

23:57 

Кристи

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
с ней ни в какие разговоры вступать не получается, зато она легко демонстрирует мне черты лица: вот, взгляни, какой у меня подбородок, острее, чем у тебя; у тебя тяжелая челюсть; поджимает губы, улыбается, поправляет волосы - ты можешь убрать это? Эльза делала мне локоны в тот глупый день, убери.
я пожимаю плечами - не могу, и она немедленно толкает меня в плечо - какая у тебя ужасная шея.
у нее изжелта-бледная кожа, нажмешь пальцем - покраснеет; она хрупкая, тонкокостная, ей идут полупрозрачные белые платья с фонариками-рукавами, на ней подолгу не заживают царапины, а под глазами - серо-синие тени, и я в отчаянии рисую по лицу голубой акварелью; мои карандаши - масляные, толстые - оставляют на ней следы, как следы грузовика во вспаханной жирной земле. каждый раз, когда я рисую ее на своем лице, выходит моноло - ло, просто ло, без двух вершков, с красным пятном рта и масляными толстыми веками, я ничего не могу поделать; сколько бы я ни старалась, она легче меня.

единственная, до кого я могу хоть сколько-нибудь дотянуться - Ольга; но для нее я чересчур нормальна.


снимая ее, чувствую себя много старше - вижу круги под глазами, слышу скрип опускающихся и поднимающихся век.

@темы: Королевство, диа ложечки

03:09 

Старец

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
У Придворного Старца длинное красивое лицо

«Как может быть старец красивым?» - говорит старший брат, насмешливо улыбаясь – не насмешливей, чем позволяет этикет, но все равно немного обидно.
Она не отвечает. Продолжает думать о смуглом Старце, о том, какие у него чудные морщинки вокруг глаз, и какие эти глаза глубокие и темные – как колодец в королевском саду.


и пальцы – длинные, тонкие, «аристократические», с крупными костяшками.

«Да ну, паучьи лапы, а не руки», - поддевает брат, а она думает, как Старец этими пальцами постукивает по грифельной доске, когда она отвлекается.

На самом деле он, конечно, никакой не старец – на двадцать пять лет старше нее. Но ей десять, а в десять все по-другому. И время течет иначе.

Иногда она думает, что они живут с разной скоростью, ведь, сколько бы она ни росла, он для нее все старик. Люди с разницей в двадцать пять лет женятся – она слышала о девочке всего двумя годами старше, которую выдали за взрослого мужчину. Это, впрочем, не редкость в Королевстве. Он был богат.
Но и люди, живущие с разной скоростью, для Королевства – не редкость. А она удивляется.


Да и «ученым» его не назовешь – при королевском дворе неученых нет.
Если молодой юноша старика перещеголяет – будет невежливо. Если же старик старика – терпимо. Поэтому умнейших и стали звать Старцами – оправдывать мудрость.
Хоть это и глупо.
Королевство вообще кажется ей глупым, чем дальше, тем чаще. Оно – как расползающаяся дыра в ткани, которую хотят прикрыть маленькой заплаткой (заплатка – все, что делают сейчас Таро, не желая ни работать, ни уходить).

Ах, какие карточные домики снятся ей по ночам! Во много легких, ажурных этажей, дунешь – разлетятся. Она идет осторожно, на цыпочках, изо всех сил стараясь ничего не задеть, но все равно задевает, и карты летят пестрым вихрем, увлекая за собой кружевной подол ее юбки. А когда все они оказываются на полу, у нее в руке остается одна. И это всегда Смерть.

Говорят, сны – о том, о чем больше всего думаешь. Она старается думать о королевском конюшем – крепком светловолосом юноше, - или о нарядах придворных дам. Но ткань скоро распадется на кусочки – нитки торчат во все стороны.
Ей четырнадцать, она понимает.
Старец – мастер метафор. Он выдает их колодами, а ей бы – ей бы успеть понять. Она хочет рассказать ему про рвущуюся ткань и карточные домики из своих снов, но не решается – критики боится больше всего на свете.

Скажет-то он – красиво, а подумает – «что с нее взять, дочка каменщика и придворной прачки».

И молчит. Ей семнадцать, и ей страшно.
В ее восемнадцать ткань рвется с треском. Оказывается, у ткани есть голос и кровь. Но немного.
Бунт продолжается шесть томительных дней, в течение которых она заперта в замке, а затем армия в массовом порядке переходит на сторону восставших, и Таро покидают Королевство.

Она сидит в углу комнатки и прячет лицо в ладонях, а он заходит широким шагом и улыбается покровительственно – она слышит улыбку в голосе.
- Что ты сидишь здесь? Выходи, народ празднует свободу!
- Какая же свобода там, где жестокость? – голос у нее дрожит, но через руки выходит почти насмешливо.
- Свободу без жестокости не построить.
Она стремительно оборачивает к нему бледное лицо с блестящими злыми глазами.
- Какая красивая, - поднимает брови он.


О том, что Придворный Старец мертв, она узнает много позже – когда Олаф отдает приказ с почестями похоронить погибших. Он растерзан толпой празднующих свободу в холодных коридорах замка Кубков.
Агата – нынче уже Королева Агата – долго стоит перед носилками, на которых лежит его тело, и Олаф не может сказать, где блуждают ее мысли.

@темы: тексты, проза, Королевство

03:08 

Макс, завершение

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
…Жаркий ветер в лицо, обжигающий, царапающий скулы песок из-под копыт лошади, запекшиеся потрескавшиеся губы. Соленая кожа, палящее солнце, обожженная шея из-под бархатного камзола, прилипшие к шее волосы. Пот на висках.
Трое суток безумной скачки – но, как ни смешно это, ни больше, ни меньше. Три, снова это проклятое число – число, которое не потеряло ни капли своей силы с тех самых пор, как Таро впервые попытались вытеснить его культ своим. Три дня, три ночи, три Валета, три экседры. Из Червонной вдоль Абонданса на взмыленных конях, на Восток. Вереницы тонкоруких восточных красавиц в браслетах, с сурьмлеными бровями, вереницы дорог, вереницы телег, верблюды, ослы – нет здесь его, мерзавца. По широким мощеным дорогам, с Востока на Запад, к Бубям – и пересыхающие тусклые речки, которые выпивали до дна разгоряченные кони, девушки с глазами в светлых ресницах и телами в светлых тканях – или пылью припорошило? Пыль из-под копыт по полю летит – нет здесь его, мерзавца. Одни посеревшие вдоль дороги ветки хлещут по лицу.
И они неслись на Юг – потому что не мог он далеко уйти, не мог рвануть через Ущелье. Разбойник Южный дул в спину, хлестал по щекам и шептал непотребную дрянь в уши, и еще ярче разгоралась ярость внутри, как разгораются от жара сухие листья.
Вслед за ними, все пришпоривая своего каурого, летела Осень.

Они нагнали его на самом краю пропасти, у ствола старой оливы, древней и узловатой настолько, что в трещинах ее ствола можно было бы спрятать Ольгу в самом пышном из ее кринолинов. Он стоял, опираясь влажной смуглой ладонью о кору, и дышал вниз, в пустоту.
Они одновременно ударили пятками в бока лошадей, но у Тоби она фыркнула, перебрала ногами и только потом остановилась; дезмондов вороной Инвит встал как вкопанный и зло скашивал теперь глаза на согнувшегося у ствола мужчину.

Тихо звякали в пыли шпоры, когда они подходили к нему.
- Отдай, - выговорил Дезмонд, опуская ладонь в плотной перчатке на предплечье Валета Буби. Здесь, на краю этой пропасти, ни к чему было притворяться – да и невозможно. Когда воздуха в груди не осталось - только острое дыхание Южного Ветра да песок с восточных дорог, - нечего строить из себя героя. Тем более кому, как не Максу, знать, что такое на самом деле все это геройство – он валетствует со всякой дамой, какую доведется встретить.
- Отдай, - повторил он еще тише, почти шепотом – слово едва можно было различить сквозь свист и хрип загнанных коней и его собственного, оголтело в угол тела загнанного дыхания. – Отдай. Мне.
Макс развернулся и привалился лопатками к стволу дерева. Дезмонд изумленно приподнял брови – он и тут умудрялся каждую секунду рисоваться, щенок, зачем ему это сейчас? Так и хотелось оглянуться и посмотреть, не спряталась ли и вправду в оливе какая девица, перед которой он выделывал сейчас все эти фокусы.
- Отдай, - запоздалым эхом откликнулся из-за спины Дезмонда Тоби. Он сделал шаг вперед, снова звякнули шпоры, а в следующую секунду от края отломился круглый ком земли размером с дезмондов кулак. Надо было с этим заканчивать.
Макс, видимо, тоже об этом подумал – и, едва шевельнув потемневшими от усилия губами, попытался что-то произнести. Дезмонд внезапно понял что-то – и ослабил хватку на его предплечье.
- Повтори.
Макс мучительно, натужно вздохнул - вздох сломался в середине – и повторил:
- Ничего… не случится.
Тоби ничего не понимал и, слава Таро, молчал. Дезмонд в новом припадке злости тряхнул Макса за плечо, и тот стукнулся затылком о ствол. Что-то у него в горле задвигалось, челюсть отвисла вниз, и на рубашку Дезмонду плеснулось несколько капель густой черной крови. Тоби втянул воздух сквозь сжатые зубы и несколько раз испуганно моргнул своими большими, как у олененка, глазами. Макс сглотнул – струйка крови, смешанной со слюной, потекла к подбородку. И выговорил, почти не прерываясь:
- Ничего не случится. Если будешь немного груб.
Дезмонд понял.

- Что ты делаешь? Что ты делаешь?! – голос маленького Тоби взвился до истерического визга, он запустил грязные пальцы себе в волосы, он хотел, но не мог отвести взгляд, никогда невозможно отвести взгляда от страшного, особенно маленьким.
Дезмонд сгреб пошатывающегося, Макса за ворот рубашки, вытащил из ножен кинжал и по рукоятку всадил ему в грудь.
Все еще удерживая тело, вытащил клинок, вытер его, как было возможно, о кору старого дерева, оставив несколько продолговатых белых царапин, и убрал назад в ножны.
Тело Макса с расплывающимся по светлой рубахе темным пятном он выпустил в пропасть – и их с Тобиасом кони довезли их до самой мощеной дороги, когда оно долетело до земли.


- Тебе больно? – спрашивает Кристи, заглядывая Эльзе снизу в глаза и осторожно, кончиками пальцев лаская ее волосы.
- Да, - отвечает Эльза и опускается на кровать.


Абонданс – разновидность старшинства розыгрышей в торгах.
Инвит – в висте: ход с карты мелкого значения своей сильной масти для того, чтобы, вынудив соперника положить свою старшую карту и взяв взятку, сделать ход с этой же масти.

@музыка: пикник - декаданс

@темы: тексты, проза, Мари, Королевство

23:22 

немножко разъяснить ситуацию

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
переписывать пламенные речи сюда я уже, наверное, не буду - во-первых, они станут куда менее пламенными; во-вторых, я уже несколько раз произнесла их.

a: Необычно, очень. Мне нравится. Рад, что вас нашел.
a: Аллегорично, необычно, запутанно, с определенной недосказанностью, но в этом и вся прелесть.
У вас особенное видение, умоляю, не теряйте его.

b: читать дальше

@настроение: приятности

@темы: Королевство, диа ложечки, зарисовывательное, налей себе ещё немного экстраверсии, проза

23:44 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
в Королевстве должен быть водопад
хотя бы один
чтобы я могла называть его Фатой Невесты

@темы: Королевство

22:51 

моно ложечки

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Эльза, снисходительно улыбаясь:
- вот, вот… теперь понимаешь?
я, вертясь вокруг зеркала в восторге и длинных белых волосах, безнадежно запутывая последние:
- чего?..

Эльзе идет моя шея, но катастрофически нет – мое лицо

у Эльзы два голоса: один – высокий и тонкий, как ножка бокала, тембра напряженного и неприятного; другой – низкое, грудное контральто, которым красиво было бы петь, если бы Эльза пела.
она им перебирает, как перебирают тяжелые стеклянные бусины. им Эльза считает алмазы, когда не может заснуть: один, два, три…

я не знаю, что буду делать, если ее одолеет бессонница – а это с наступлением темноты все вероятней. ведь нет у нее туловища с ногами, которые будут, как нормальные люди, хотеть спать, а есть голова
а есть ли в этой голове мысли - решать не мне.

у Эльзы два голоса – как у той женщины из «головы профессора Доуэля», над которой я во франции так двенадцатилетне рыдала

эльзина голова теперь стоит на полке, верхом на стеклянной вазе – какая ирония! – затылком к зеркалу – какая жестокость!
и чуть-чуть отворачивается от меня.

впервые задумываюсь о ней как о человеке. о ее глазах, губах, крыльях носа; ногтях, локтях, руках целиком, о ее походке, о взгляде, голосе, запахе. я снова рисую Эльзу – только не смерть ее, да и Эльза не та; рисую, и карандаш прорывает лист, потому что я впервые не придумываю то, чего не могу нарисовать, а рисую то, чего не могу придумать.

вдруг вижу, что на руках у нее ребенок, и вздрагиваю – тот самый, и вздрагиваю еще - от материнской гордости, которая отчетливо видится в ее непридуманных глазах. младенец чмокает губами несколько раз подряд, громко и требовательно, и она, недоверчиво отвернувшись, ссутулив худые плечи, едва не крестясь, вытаскивает из корсажа грудь и кормит его.

как чертова кошка, которая сожрет тебя живьем, сделай ты шаг в сторону чад – о чем неустанно оповещает всеми вербальными и не очень, - но все равно приходит кормить их в твою комнату.

такой кухонности у нас с ней не случалось давненько – да что врать-то, вообще никогда.

я зла и благодарна неимоверно.

лена и медведь укоризненно зрят мои безумства

@музыка: хабанера

@темы: рисунки, проза, незаконченное, Мари, Королевство, диа ложечки

00:43 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
потащено у Лиры.

инструкция:

1. оставьте комментарий ниже, где изъявите желание ответить на шесть моих вопросов.
2. я задам Вам шесть вопросов.
3. Вы поместите в свой дневник мои шесть вопросов со своими шестью ответами - честными и откровенными, иначе какой смысл?
4. Вы включите в запись эту инструкцию.
5. Вы будете задавать другим людям по шесть вопросов, когда они захотят быть интервьюируемы.

ответы!
от Лира Джанко:
читать дальше

от Пшен:
читать дальше

от Мари де Крессэ:
читать дальше
запись создана: 25.10.2012 в 20:08

@темы: college of st joanne, сии наручники связали нас узами дружбы, Королевство, never make memories with some guy you don't even know, налей себе еще немного экстраверсии, проза, lights from the airfield shining upon you, завещание крессиды, не по дням

20:48 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
а писалось оно в дождь на мокрой качалке в саду, и не было на всем белом свете ни одного человека, который был бы счастливее меня.

***
Только что был дождь, и в саду королевском свежо и сладко пахнет жасмином. Величаво склоняют головы розовые пионы, и каждая ровненькая травинка с важностью несет свой прозрачный груз – дождевую каплю.
Вода скатывается по бархатистым лепесткам роз – белых, кремовых, бордовых – в самую сердцевинку и замирает там, круглая и величавая, как стекло. Лиловые и сиреневые клематисы, белоснежные вьюнки крепче обнимают свою опору и пьют широко открытыми маленькими жадными пастями капли хрустального неба. В глубине каждой белой, тигровой и розовой лилии – рыжеватое озерцо с крупинками пыльцы. Обвивая северный угол замка, роняет капли в траву ядовитая жимолость, а в ее тени прячутся несколько кустов ее разросшейся и одичавшей сестры – жимолости садовой.
На запад от замка простираются владения папоротника – любимца Короля Черви, мудрого Олафа, соправителя всего Карточного Королевства. А рядом, контрастируя с его пышными листьями, высажены высокие, статные гладиолусы, окруженные кольцом розовых маргариток; их посадили по приказу Королевы Агаты, и теперь по их плотным малиновым лепесткам стекают струйки дождя.
Комарам раздолье – писк их раздается по всему саду, как будто это пищат дождевые капли, разбиваясь о землю, оседая на траве. Деловито жужжит в листьях жимолости тяжелый шмель, набирая в набрякшие мешочки слипшуюся пыльцу цветка, что нельзя взять в рот человеку.
Король Олаф любит кислую синюю жимолость и зеленый крыжовник, красную глянцевую смородину. Королева Агата – смородину черную, с ее крупными сладкими ягодами, и крыжовник – тоже сладкий и тоже черный. Летом ягоды каждый день доставляют в замок; осенью пьют компот, зимой – чай с вареньем. Весной Король с Королевой с нетерпением ждут первой бледной земляники.

***
С одной стороны небо серое и набухшее, как набитый карман, с другой – уже светлеющее, все в разводах клубящихся облаков, которые ветер сам разорвал, а потом пригладил и закруглил им края.
Если посмотреть через высокие литые ворота, можно увидеть, что и земля так же поделена: с востока заливные луга, зеленые, как глаза у выдуманного Тобиаса, а с запада залитые водой, редко засаженные рисовые поля, серые, как глаза Кристи, когда на нее надевают золотые кольца Эльзы, и каждое кольцо тяжелое, как чугун.
Еще не сгустился синий вечерний сумрак, но висит в воздухе легкая сизая дымка – как кальянный дым.
Дождь еще не ушел, еще моросит, и от этого все вокруг такое легкое, такое свежее, что мальчик-Пятерка с круглым двадцатилетним лицом покидает свой пост у чугунных ворот сада и идет по дорожке на цыпочках, говоря себе: «У врага ноги увязнут во влажной глине, враг попросту не придет». Он минует гладиолусы и пионы, проходит мимо роз, лилий и клематисов и останавливается у куста жасмина, где на лавочке с резными червонными ножками ждет его пухленькая и белокурая Четверка-садовница; пока не пошел дождь, она подстригала этот самый жасминовый куст, и теперь из кармана фартука у нее торчат большие садовые ножницы.
Волосы ее выбились из-под чепчика и прилипли ко лбу, а большие голубые глаза от дождя кажутся еще больше; и такая она живая, розовая и чудесная этим сизым дождливым днем (уже почти ставшим вечером), что Пятерка не может удержаться и ласково щиплет ее за теплую румяную щеку. «Жасминочка ты моя, травиночка ты моя», - думает он, и ему радостно от мысли, что она действительно его, вся целиком, от макушки до кончиков розовых ноготков. «Как я тебя люблю».
Девушка улыбается ему и смущенно, и радостно, и встает, чтобы он обнял ее; чтобы самой обнять его. Они стоят так, обнимая друг друга, в мокром саду, в сизом воздухе; воздух глотает слова, что Пятерка шепчет в розовое ушко своей Четверки, будь то «хорошая» или «ненаглядная»; и нет на всем белом свете ни одного человека, который был бы сейчас счастливее их.

Королева Агата стоит в своей спальне перед высоким окном, прижав к холодному стеклу белые ладони, и смотрит на пару под цветущим жасмином; за ее спиной, на столе, горит свеча и лежат бумаги: те, что она подписала, и те, что еще следует подписать; и на ее лице застыло молчаливое согласие с последней из тех, которые она украсила своей подписью.
…так ребенок отвечает:
«я дам тебе яблоко» или «я не дам тебе яблока».
и лицо его точный слепок с голоса, который произносит эти слова...

Она думает о том, что больше некому во всем Королевстве прочесть и подписать эти бумаги; и о том, что тот, кто когда-то делал это за нее, лежит сейчас в мраморе с головой влажной и алой, как роза после дождя; и о том, что тот, кто лежит сейчас в мраморе, когда-то любил зеленый крыжовник и кислую синюю жимолость, а весной вместе с ней ждал первой земляники. И еще она думает, что теперь нет на всем белом свете ни одного человека, который был бы счастливее тех двоих под жасмином.
И это хорошо, ведь разве не первая задача правителя – обеспечивать счастье своих подданных?

@музыка: beth gibbons - mysteries; аквариум - серебро господа моего

@темы: тексты, проза, Мари, Королевство

16:04 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
а у меня вчера была такая странность. передоз подготовки, должно быть.
я не писала по Королевсту правда очень-очень давно. и вообще ничего давно не писала.
просто я решила развить одну из мыслей, - а вместо этого просидела добрых полчаса, вслушиваясь в разговор Кристи с Тобиасом.
это был самый мой плотный контакт с королевскими за всю их историю. они просто сидели рядом со мной - я слышала каждое слово.
и ведь мы с ней даже не сошлись во мнениях - я просто тихо ужасалась. ан нет, пишу от ее лица.
как Вам будет угодно, Ваше Величество

она намного больше похожа на тебя, чем на меня, правда. я была уверена, что в конце разговора поцелует Тобиаса - он даже был мой, а не твой. но нет. а когда я попыталась настоять на своем - закрылась локтями, как ты. они надо мной очень смеялись.


Знаешь, как пахнут воспоминания?..
По-разному, скажешь ты. Сколько воспоминаний, столько и запахов. Сколько запахов, столько и воспоминаний.
И это не одно и то же.
Нет, отвечу я – голову склонив набок, - прямые волосы свисают вниз. Нет, отвечу я.
Все воспоминания пахнут неуловимо.
Ты напряженно сдвинешь брови, на переносицу ляжет морщинка – что еще ты выдумала на этот раз, говорит она. Я пытаюсь тебя разгадать, думаешь ты.
Я кашляю gently. Я начинаю объяснять.
Запах нельзя похоронить в себе так, как мы хороним сами воспоминания. Ни в краткосрочной памяти – запах страха от шарахнувшейся из-за угла пролетки. Ни в долгосрочной – запах двадцати четырех часов настоящего счастья, воскресного дня на лужайке, солнечных пятен на платье.
У настоящих воспоминаний запаха нет.
Те, что уходят, оставляя после себя легкий флер духов (как пишут в дешевых романах, как Эльза) – будут забыты.
Запах занимает так много места в твоей памяти, что на образ места не остается.
Ты будешь ждать тоненькую, стройную, миниатюрную – от кого же еще так сладостно и влажно пахло вишней? а придет Эльза.
Нет же, нет. Нельзя запоминать запахи, слышишь?
Ты кивнешь – я успею вовремя убрать руку из-под хотевшей накрыть ее твоей. Не время.
Как же вернуть запах, спросишь ты. Что за воспоминание без запаха?
Ты все поймешь.

У меня есть шкатулка. Ты привез мне ее с Востока.
Ты был на Востоке и привез мне шкатулку, помнишь?
Ты улыбнешься, я тоже – как смешно звучит слово «помнишь» после этого полушепота, сбивчивых моих объяснений, которым если бы удалось только выточить тоненькую бороздку в твоей памяти! «Помнишь» без запаха.

У меня есть шкатулка. На шкатулке есть яшма и лазурит, под шкатулкой есть красный бархат, у шкатулки есть ключик и замочная скважина. Ключик в замочной скважине, на ключике мое имя.Крак, говорит ключик. Крак, думает шкатулка.

Тобиас смотрит – у него большие карие глаза с голубоватыми восточными белками и длинные черные ресницы. Осторожно втягивает носом воздух прямо над шкатулкой.
Кристи начинает смеяться, и он невольно вздрагивает – весь запах разлетится, глупая! А потом начинает смеяться сам.

Покрывало крупно вышито восточными узорами-«огурцами». Вот глупость, вот бессмыслица – запах воспоминаний.
Она младше, и еще она девочка, думает Тобиас. Право имеет.

@темы: тексты, проза, зарисовывательное, дракула, диа ложечки, Мари, Королевство

15:15 

весна, которую я почему-то забыла

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)

Королева Черви открывает в замке все окна. Сметает пыль, прогоняет маленьких паучков; ветер треплет занавески в комнатах слуг, качает тяжелые шторы в Червонной Зале. Агата чешет ветер за ухом, как котенка – чтобы дотянуться до уха, нужно встать на цыпочки на верхней ступеньке стремянки. Агата так и стоит – то есть, почти парит, – уравновешивая себя метелкой для пыли. Ветер играет с ее волосами, и ей по-весеннему щекотно.
У ветра нет имени – он прохладный, мартовский, молодой, еще не разобрался, куда дуть, поэтому носится по зале во все стороны сразу. Агата грозит ему пальцем, но алые ленты у нее в волосах настроены дружелюбно.

Королева Буби красит губы в красный цвет, а ресницы – в черный. В любой другой день это было бы чересчур – но не сейчас. Все зеркала влюбляются в Эльзу.
Королева ходит по коридорам замка – яркая, блестящая, как свежая карточная колода. В ушах у нее рубиновые бубновые серьги, которые качаются взад-вперед от каждого шага.
Эльза обходит весь замок, пальцами выводя на запыленных стенах узоры из переплетенных мастей. В пиршественном зале ее ждет мягкое кресло и стакан холодной воды, которую Королева пьет мелкими глотками, чтобы успеть рассмотреть все доступные глазу изгибы дерева на уходящем ввысь сводчатом потолке. Откинуться в кресле и смотреть вверх, увести мысли с державных тем – можно. Только сегодня.
Когда она засыпает – там же, в кресле, под полным солнечных пылинок потолком, - от ресниц под глазами остаются темные тени.

Кристи выходит из замка – наверное, впервые с декабря. Ни Крести, ни уж тем более Агата не выпускали ее – простудишься, маленькая (это Агата), а больная ты мне не нужна (Король). Кристи садится на траве перед замком, и платье намокает от начинающей зеленеть травы и не стаявшего снега. На белой ткани остаются расплывчатые зеленые пятна.
После лужайки – холм. Он недалеко от замка, но юная Королева так отвыкла от воздуха, что, когда она взбирается на вершину, горло саднит, а грудь часто-часто вздымается. Кристи садится и сидит, опершись на руки, несколько минут – ждет, пока выровняется дыхание.
Кристи плетет венки – холм ближе к солнцу, чем лужайка, поэтому там уже успели пробиться бледные маргаритки, чахоточные часики и несколько хилых одуванчиков. Кристи связывает цветы между собой, играет в ребенка: тянет в рот пальцы, липкие от сока из ломких одуванчиковых стеблей.
Солнце болезненно-белое, слепящее, висит у нее над головой и не греет.

Ольга рисует красками.
У нее много кисточек из беличьих хвостиков, много кисточек из свиной щетины. У нее краски прозрачные, замешанные на меду – Ольга облизывает кисточку.
Из синего, желтого и красного Ольга смешивает лиловый, фиолетовый и зеленый. Будет поле с колокольчиками и часиками, с изумрудной травой.
Ольга рисует.
Будут маргаритки, ромашки и лютики, будут маки, фиалки, сурепка и одуванчики. Будет дикая малина и не менее дикая смородина. Будут руки в кровь веточками и алмазное слепящее солнце.
Широкими мазками – кровь и алмаз.
- Тише, тише, любимая, - шепчет Эдмунд, забирая у Ольги мокрый бурый лист.

@музыка: ночные снайперы - я люблю того, кто не придет

@темы: тексты, проза, Королевство

08:58 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
вернулся ко мне мой заковыристо-чувственный стиль. вместе с маем и бессонной ночью. чудно.

В гостиной Валета Пик – высокие потолки и большие окна, но там все равно сумрачно весь день напролет. Возможно, это его мысли материализуются и наполняют комнату своей вязкой дымкой. А может быть, это тени – тени сотен и тысяч книг его библиотеки, которые живут в ней так же свободно, как пауки и крошечные пылинки. Да, пылинки все же можно заметить – изредка, когда какой-нибудь наглый густо-золотой солнечный луч проскользнет в гостиную и пройдется горячим языком по полкам. Но пока его нет, и в комнате спокойно.
Даже чересчур – во всяком случае, для места, где бывает Пиковая Королева. В свете ее – за глаза, конечно – давно прозвали Безумной; однако, когда Пиковому Валету удается расслышать это слово сквозь шепот, шорох кружевных вееров и шуршание бальных платьев, он не может уловить хоть сколько-нибудь неодобрения. Безумие Королевы уважают, им восхищаются и – чтобы вызнать это, Валету пришлось до неприличия тщательно вслушиваться в воркование придворных дам - даже немного завидуют. Зависть эта, конечно, совсем мала – так, горчинка на языке, - но приятности ее это не отменяет, тем более что она не создает ее объекту никаких ощутимых проблем.
Дезмонд свою Безумную любит – он-то раньше всех остальных понял, что ему нравятся женщины «с изюминкой». А если «с безуминкой» – так вообще красота.
Пока Безумная спит, Валет читает, полулежа в широком кресле. Скользит взглядом по странице, соревнуясь в скорости с тем самым солнечным лучом из начала рассказа, и даже не задумывается о смысле – он, в отличие от своей Королевы, еще может себе это позволить. Ольга все-таки намного умнее его, хоть и старательно это скрывает: нельзя же быть Безумной и Умной одновременно.
Дезмонд предпочитает быть остроумным – вовремя вспоминать шутки, выдумывать оригинальные тосты и красивые комплименты – по правде говоря, бокал и женская ручка, только что одаренная поцелуем, смотрятся в его обтянутой перчаткой ладони одинаково изящно. Безумную он любит развлекать красивыми остротами (в дополнение к легкому завтраку), историями из жизни, богатой событиями (для лучшего пищеварения в обед) и древними легендами (на ночь, когда желудок достаточно пуст, чтобы наиболее страшные подробности падали на его дно с гулким эхом в кончики пальцев). Вот так, вот так.
Самое интересное, что и она его любит.
А вот, к слову, и она сама – в дверях библиотеки: в солнечных лучах запутанная, бликами рассыпанная по ковру – уже возле Дезмонда. Длинные черные волосы спутались и спадают на лицо, да к тому же они - единственное, что скрывает изумительное Пиковое тело от взгляда Валета; нет, конечно, еще есть подаренный вчера им самим гранатовый кулон в форме пикового знака, но он расположился прямо между грудей, так что от жадного валетского взгляда не скрывает, а даже совсем наоборот.
Глаза у Ольги вроде бы карие, но сейчас красно-коричневые, древесные, кровавые, бордовые – причудливые переливы лучей света в гранате. И губы словно гранатным соком перемазанные – только соком уже не камня, а твердых зерен с гладкими белыми косточками внутри. Королева приоткрывает рот - и показываются зубки, маленькие и ровные – то те самые гранатовые косточки, то жемчужинки; как свет ляжет. Ольга опирается локтями на кресло, просовывая их между рук Дезмонда, и целует его в губы, а потом влажно и весело облизывает свои. Отчего-то целовать ее хочется еще и еще; Валет слышит, как стукаются друг о друга их зубы и как звенят пуговицы его рубашки, сталкиваясь с ольгиным кулоном.
Незавершенность происходящего приятно щекочет – ей бы одеться или его раздеть (второе предпочтительнее). И уж конечно, уйти с кресла.
Но Ольга хочет так, а Дезмонд не хочет ее отпускать.
Сквозь дымку, уже заволакивающую дезмондов мозг, все-таки пробивается мысль, столь же назойливая, сколь и внезапная: почему все эти обеды, ужины и танцы, все карточные игры, в которых победитель (ну разумеется) определен изначально, называются «забавами высшего света», если настоящий свет – здесь, в старой библиотеке, а забавы его – сметать микроскопические пылинки с обнаженной поясницы Ольги, а высший он - потому, что уносит их под сводчатый потолок?..
Свет уносит эту мысль, как очередную пылинку, когда Ольга – нунаконецто! – снимает с Валета рубашку. Дезмонд легок, как игральная карта, а мысли его даже легче. Все, кроме одной (даже не мысли, а недавнего воспоминания): горький чай, полумрак, длинные пальцы из кружевных манжетов; хриплый дрожащий голос, как если бы собеседника Дезмонда кто-то заставлял говорить:
- Буби сыграют против; что-либо менять времени нет.

@музыка: ночные снайперы - юго

@темы: тексты, проза, Королевство, this room contains some references to nudity and sexual content

08:54 

какое-то вымученно-весеннее оно получилось, но может, так надо

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Агата улыбается.
У Ольги темно-карие глаза, чуть закатившиеся, с тяжелыми веками.
У Эльзы – небольшие, холодные, голубые, густо подведенные черным цветом.
У Кристи сейчас – почти что аквамариновые; капелька неба в конце апреля в изначальном каре-зеленом. Длинные ресницы – одна прилипла под скулой.
Агата наливает ей чаю.

У Ольги острый, аккуратный носик – по всей длине, от левого глаза к кончику, тянется тонкая розовая полосочка шрама. Пиковая дышит часто и шумно, как будто пробует воздух на вкус.
У Эльзы нос длинный, римский – если приложить маленький карандаш (им Агата тайком рисует - рисунки свои она не любит) тупым концом к переносице, острие коснется кончика. Тонкие крылья и широкие ноздри.
Червонной Королеве хочется проколоть грифелем тонкую кожу – в ее воображении тени под носом Бубновой превращаются в запекшуюся кровь.
Вместо этого она наливает Эльзе чаю.
У Кристи носа не видно, его закрывает стенка чашки – она отпивает, обжигает язык и фыркает, как попавшая под струю воды кошка.

У Ольги крупные алые губы - именно в такие, если верить авторам бульварных романов, каждый уважающий себя мужчина жаждет впиться поцелуем. Обветренные, в кровавых трещинках – она их поминутно облизывает.
Агата наливает ей чаю – на, смочи губы.
У Эльзы губы тонкие и холодные – она облизывает их перед тем, как отпить чаю, но все равно обжигается. Прикусывает губу на месте ожога, и та розовеет. Изначальный цвет Бубновых губ – светло-розовый, почти телесный. Не то что у Ольги. Наверное, Ольгиным губам она тоже завидовала, думает Агата. Как завидовала всей Ольге целиком. Эльза - некрасивая Королева.
У Кристи не видно теперь губ- старательно дует на чай, отрывая от коричневой поверхности мелкие брызги. Зато становится виден нос – маленький, курносый, усыпанный блеклыми весенними веснушками.

Кристи, наверное, хотела бы съесть печенья или хоть чего-нибудь - сгодились бы даже крекеры с тмином, которые Эльза всегда подает к чаю, когда принимает иностранных послов: Шахмат, Кости или Нардов. Только вот есть с чаем крекеры – давний политический ритуал, поэтому маленькой Королеве придется пить чай без всего.
Чай без печенья или хотя бы крекеров, размышляет Агата, - это почти так же скучно, как книжки без картинок и разговоров.
И еще Агата думает о том, что Кристи – в переводе, конечно, на человеческий счет – уже почти восемнадцать. А она все зовет ее «маленькой». Не вслух, разумеется, но все-таки.

Чай в их чашечках, почти что кукольных, подходит к концу. Контраст этих чашечек – в человеческом мире из таких могли бы пить разве что фарфоровая Мэри-Энн и не менее фарфоровая Бетси, обе английские педантки до фарфорового мозга костей – и истинного возраста каждой из Королев забавляет Агату, и она вспоминает, что не выпила чаю сама, когда все они уже собираются уходить.
Весеннее чаепитие на лужайке Кристи входит в традицию – как, впрочем, и все в Королевстве, что Королевы когда-то любили делать, а сейчас устали. Проще говоря – «как, впрочем, и все в Королевстве».

@настроение: весна

@темы: тексты, Королевство, проза

19:59 

♣ Крестовый тур Королевского драббл-феста.

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
мы с Мари, а так же Короли, Королевы, Валеты, Таро и народ приглашаем вас на бал в честь первого Королевского драббл-феста. двадцать три танца, по количеству заявок, и еще один, двадцать четвертый - в честь моего дня рождения.
прекрасного вам!
список заявок

@темы: проза, незаконченное, Мари, Королевство

19:56 

из эпидавра

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Мокрые камни обдувает ветер, низкие разношерстные деревца качаются, потрясая ветками – изредка в поле зрения мелькает влажный шар переспелого апельсина. Конец марта – дома все наверняка цветет и пахнет, а у Бубей промозгло, как и всегда.
Ольге зябко; она морщится и прячет плечи под меховой накидкой. Каблук скользит по камню, и Эдмунд едва успевает подхватить Королеву под руку; вырвавшийся вздох оседает на их волосах мелкой моросью. Ольга смотрит на мужа с укоризной – зачем мы сюда?
- Нужно поддерживать хорошие отношения с соседями, - пожимает плечами Король. – Ее Величество Эльза сейчас на первом месте.
До Пикового бунта месяц.

@темы: тексты, проза, Королевство

16:44 

лимонные бисквиты

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Свежий ветер колышет длинные шторы цвета лимонного крема, задевая волосы и плечо Тобиаса. Он лежит, облокотившись на подушки, а в теле приятная истома, мурашки по коже от поцелуев утреннего воздуха и воспоминаний о поцелуях Эльзы.
Она улыбалась и плакала одновременно, а ее руки… Казалось, что у нее по меньшей мере сотня рук, и все трогали и гладили его… Спина, плечи…
Если прислушаться, Тоби может различить легкое шарканье ее туфель по гладкому кафелю пола – должно быть, она на кухне. Когда он представляет себе ее в свободных одеждах, скрывающих живот, чувствует где-то внутри себя скручивающийся узел. Что это? Нежность, ревность, злость? Все вместе? Он не знает.

Он провел ночь с богиней Кали – самой гневной и непредсказуемой из всех богинь, с сотней ее рук… Она – чистая трансцендентальная Шакти, полная тьма…
Ведь он знает ее и другой. Он помнит времена, когда Эльза не плакала – не не умела, а не хотела. Тобиас помнит Эльзу счастливой.
Раньше она не скрывала эмоции, закрашивая лицо черным и красным. Сейчас она двулика – Тоби не знает, что она чувствует на самом деле, вдруг все, что происходит – лишь причудливо смешавшиеся помада и тушь?..
Но даже если так – он не против.
Кали – освободительница, защищающая тех, кто ее знает. Она есть эфир, воздух, огонь, вода и земля…
С почти неслышным скрипом открываются двери, и Эльза входит в комнату, держа в руках большое круглое блюдо. На блюде – тепло. Мягкие лимонные бисквиты. И стакан молока.
Ей ведомы шестьдесят четыре искусства, она дарит радость Богу-Творцу.
Тобиас лежит в постели, а она сидит рядом с ним, иногда проводя левой рукой, самыми кончиками пальцев, по его обнаженной груди.
Сквозь шторы льется на пол мягкий свет – густой и медовый. Эльза и Тобиас едят теплые бисквиты с лимонным кремом, и она целует его в губы. Она не просит его остаться – никто из них не сомневается, что он уйдет уже совсем скоро.
Он допивает молоко, а через четверть часа уже выезжает из Бубнового Замка в промозглое утро. Река впереди блестит, как сталь, и, как кажется Валету, способна выплавить из него воспоминания об этой ночи…
Но Кали пребывает в анахате*. Она взаимодействует с физическим сердцем; в этой форме она называется Ракти-Кали, пульсация сердца. Но красота – не только очарование, это также ужас и смерть. Кали – недосягаемая красота, невознагражденная любовь.
Красота непостижима, потому что не имеет формы.


* Анахата – зеленая чакра, чакра сердца.

@темы: якобы постмодернизм, проза, Королевство, тексты

16:43 

Агата

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
Королева Сердец поливает пышные кусты роз в огромной застекленной оранжерее. Большая тяжелая лейка хлещет каплями по темно-зеленым листам, и вода стекает по ним вниз, чтобы впитаться в черную землю. Глиняные бока горшков расписаны изящным узором из перекрещенных сердец и пик. Агата слышит шаги, но не успевает обернуться – живот уже ощутимо мешает двигаться – до того, как большие теплые руки Короля Сердец обхватывают ее за талию и прижимают к себе.
- Любимая моя, ты все еще здесь? – он вдыхает запах ее золотистых волос, и она успокоенное закрывает глаза:
- Я люблю это место. Здесь так спокойно. Мы с малышом его любим.
- А я люблю вас с малышом, - она смеется, и он смеется тоже. Разворачивает ее к себе, чтобы запечатлеть на губах цвета розовых лепестков мягкий поцелуй.

Король крепко держит руку своей Королевы и проводит большой дланью по ее взмокшему лбу, убирая пряди, а повитухи держат ей ноги, чтобы она не слетела с постели, извиваясь в судорогах от жуткой, рвущей внутренности боли. Кровь… кровь на белоснежных простынях, на подоле платье бьющейся в агонии девушки. Кровь на ручках и ножках неестественно вывернувшего маленькую голову новорожденного.
- Ваше Величество, мальчик родился мертвым.
А ведь до Туза Крести Королевством правил он, Король Черви… И он – первый в истории этого Королевства – сложил с себя обязанности без давления и борьбы.
Просто его любимая жена не смогла родить ему наследника.

Они жили в своем Замке мирно, никому не мешая, и розы уже отцвели, когда было объявлено о смерти Туза Крести, и на Трон взошел Король Крести, решивший в корне поменять всю внутреннюю политику в Королевстве. И в первую очередь – уничтожить, как ему казалось, главного соперника.
Так Червонного Короля не стало.
Так Королева Черви впервые увидела кровь – когда она пыталась разрешиться, супруг закрывал ей глаза и шептал на ухо успокаивающе, а теперь не осталось никого, кто мог бы защитить ее от крови, от ее же собственного цвета. Посланцы Трефового Короля давно ушли, а она все сидела перед телом мужа и обнимала его расколотую червонную голову.

Так она и жила потом – «все хорошо» никогда не сходило с ее губ, она повторяла это днем и ночью – и во сне, и бессонными ночами, когда внутри будто оборачивался нож, напоминая о рожденном ею мертвом мальчике. В отличие от других Королев – а свое горе было у каждой – она не искала утешения, а только все больше погружалась в кроваво-красный приторный мрак, с вечным утешением на бледных устах. Она хранила верность своему мертвому суженому, а когда видела, как напропалую флиртуют с чужими королями прочие Королевы, внутри вновь и вновь оборачивался нож.
Когда-нибудь он доберется до сердца. Одного настоящего из всего лабиринта ее червонных сердец.
я захватил из дома путеводитель по жизни, сладкой, как кровь
Ей все казалось, что жизнь предсказуема и механична, что ничего нового и светлого уже не будет – такой путеводитель по жизни она себе составила и ревностно следовала его предписаниям. Но она ошиблась. Вместо мужа возникла Королева Крести.
Это было удивительно – снова любить, и не той любовью, которую она испытывала к Королю – нет, скорее той, которой она любила бы своего сына, родись он живым. Королева Крести – а лучше просто Кристи – со своими огромными темными глазами, ломкими запястьями, вечно ледяными пальцами была так похожа на потерянного ей ребенка, что Королева Черви, сама того не ожидая, отдала ей всю себя.

Невзрачный паж входит в комнату, мягко ступая по ковру, и докладывает о том, что Королева Кристиана прибыла в Червонный Замок и намерена остаться на несколько дней.

Агата вскакивает - волосы подпрыгивают и завиваются вокруг точеной талии – и бежит встречать. Конечно, не бежит, а всего лишь быстро идет, чтобы не нарушать этикета, но сердце – настоящее – колотится как безумное, будто выпрыгнет сейчас.

И все на своих местах. Покрывало, вышитое белыми, золотыми и красными нитями, вьющиеся короткие волосы, ледяные пальцы Кристи в теплых ладонях Агаты.

@музыка: сплин - шато-марго

@темы: проза, Королевство, тексты, музыка

16:40 

Королева Крести

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
- И мы, как дураки, смеялись в не-е-ебо… - гнусавил Король Пик, переступая с ноги на ногу. Его голос эхом отталкивался от стен и, отражаясь в самом себе, становился во много раз громче. Потом, уже превратившись в режущий визг, запутывался в тяжелой бархатной шторе и гас – медленно и нехотя, как догорающий факел. И так до бесконечности, ведь петь король не устанет. Королевы украдкой прикрывали уши ладонями в шелковых перчатках. О, как прекрасно было бы пропустить этот бал!..

Королева Крести молча стояла перед зеркалом. Голос Короля доносился даже сквозь толстые каменные стены замка, даже здесь, в самой дальней комнате, он был отчетливо слышен. Она провела пальцами по зеркальной глади, очерчивая собственный контур. Шаг, который она готовилась совершить, отнюдь не был легким… Но что ей оставалось… Девушка развернулась и взяла со столика большие ножницы.
Черные локоны тяжелели в пальцах и скользили сквозь них, как темная вода в дворцовом Ледяном Пруду, но Королева упрямо продолжала свою работу, пока последняя прядь не опустилась на груду других. Из зеркала на Королеву смотрела бледная, болезненно худая девушка с большими темными глазами. Господи, да какая же она… королева? Совсем еще ребенок… Да, именно так сказал бы Туз Крести, глядя на нее сейчас. «До чего ты себя довела, моя девочка, ты же так совсем исчезнешь!» - и прикоснулся бы к колючим кончикам ее волос. Но Туза Крести давно не было на свете, кто этого не знает. Сменилось уже много правителей с тех пор, как он пропал. Королева присела на узкую кровать, накрытую кроваво-красным покрывалом. Если бы сейчас правил он, то после его смерти на престол взошла бы она… Она стала бы полноправной Крестовой Королевой…
Девушка отбросила ножницы, и они, глухо стукнув, упали на дощатый пол. Груда черных волос так и осталась лежать у зеркала. Они ей еще пригодятся…

- Кого теперь ты лю-юбишь? Когда все понима-аешь! – спрашивал и сам себе невпопад отвечал Король, похлопывая себя по бедру короткопалой рукой. И вдруг дверь распахнулась.
Королева Черви изумленно замерла на месте, не донеся до губ канапе. Королева Буби ахнула и закрыла руками живот, обтянутый красной тканью платья. Королева Пик пронзительно завизжала, и ее бокал с непонятной черной жидкостью разлетелся вдребезги, забрызгав всю юбку хозяйки. Король Пик пошатнулся и подавился песней.
В дверях стояла Четвертая Королева в платье с крупной крестовой аппликацией на груди. Высокие каблуки ее черных туфель покрыли зеркальный пол залы черной паутинкой своих преломляющихся отражений. Но страшно было не это, а то, что Крестовая была коротко острижена – ее вьющиеся черные волосы даже не доставали плеч. Все, замерев, смотрели, как она пересекает залу и протягивает руку Королю Пик:
- Я приглашаю Вас на танец.

@музыка: агата кристи - триллер

@темы: проза, музыка, тексты, Королевство

комизм тотальности мелочей

главная