Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:42 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
подумалось: эх все проходит
ну да вообще-то проходит
но что-то новое скоро произойдет
а что-то уже происходит


ну и денек это был. пар было пять штук, с половины одиннадцатого до шести, с двумя преподавательницами, у каждой по семинару, к каждому пять штук текстов. а нам еще нужно было распечатать билеты. в этот раз в кисловодск никто не уезжал, просто принтер не работал. окончательно пожертвовать своим интеллектуальным лицом, вломившись к руководительнице курса с просьбой позволить нам пройти на оперетку. да впрочем чем там жертвовать, блестками под глазами или помадой на подбородке. пораньше сбежать с последней, бочком пробираться к выходу. на перегонах метро я читаю про жана батиста гренуя. все эти запахи: бергамоты ожиданий, и померанцы прошлого разочарования, и литры опереточного розового масла, – беспокоят ноздри моей души.

у меня отвратительная ноздреватая розовая душа.

зал плотно, как чемодан, уложен рядами красных бархатистых стульев. я опасаюсь увидеть здесь свою ученицу, как это случилось в прошлый раз, но этот страх уже сформулирован, поэтому я сама себе подбрасываю другие. увидеть здесь свою учительницу. а ведь могла бы быть – какая-нибудь ольга федоровна, которая возила параллельный класс в санаторий в подлипки и заставляла их делать в коридоре зарядку с раскрашенными деревянными палками, так что я, когда приходила рано, боялась, что меня этой палкой зашибут.

после того, как все кончится, мы уже договорились, мы еще раз пойдем и напьемся.

долго, долго играет оркестр, и томительно хорошо поет тонкокостная девушка, и на экране как будто ведут по узкому коридору картинной галереи с синими стенами, наконец разворачивают и утыкаются невидимым глазом в пустую раму, где постепенно проступает огненный контур лица.

у маэвы длинные светлые волосы и светлые голые ноги, и когда солаль подходит к ней – нежно берет посередине предплечья, и она смотрит ему в лицо и поет ему в лицо. маэвы мне и не хватало для полного счастья.
потом она будет низко наклоняться к диан, и они будут улыбаться друг другу.
потом они будут сбегать по фосфоресцирующим ступеням втроем: диан с голой ногой, ноэми в платье из черной марли и она в сверкающем комбинезоне – и это будет концерт какой-нибудь группы, какую я любила в две тысячи шестом, и мне вовсе даже не будет стыдно.

солаль в конце песни обвинительно посмотрит со сцены. на экране сверкнет контур его бровей и набрякшие темные веки.

ноэми и диан будут плеваться, проплывать мимо друг дружки в огромных кринолинистых черных платьях, будут одновременно обозленные и изящные.
диан будет показывать язык и петь гадким голосом и немедленно улыбаться – на то он и концерт, чтобы не играть злость слишком всерьез. ноэми будет теряться на каждом резком звуке, но вытянет последний припев своей песни так, что я буду сидеть молча и слушать.
они обе будут много петь сами, и я буду этому удивляться, потому что у меня они еще не заработали этого статуса, я их видела только на картинках, как генрих восьмой своих женушек.

всех их я буду хотеть поцеловать.

потом выйдет микеле – все они станут выходить из центра, где ступенчатые подмостки и проекция красного бархатного занавеса, мало ли чего проекция, красные складки, mon dieu, – он будет в белом каком-то мундире с золотыми шнурами и мягких фиолетовых, почти пижамных брюках, и лицо у него будет в золотой штукатурке, но гладкое и спокойное, как и должно быть.
я возьмусь его фотографировать – от идеи пассивного наблюдения я отказалась, как только вошла сюда, потому что все это слишком красивое, мне слишком важно это помнить, чтобы полагаться на свою память. но сфотографировать его как следует будет невозможно, потому что он станет сверкать и отсвечивать, мальчик из фольги, и золотые шнуры на белом делу не помогут, разумеется.
он будет вытягивать красивую шею. он будет, что неожиданно, очень хорошо петь – первым споет le trublion, начнет почти речитативом, и я растеряюсь: это же громкая, злая песня, – но он будет улыбаться и говорить, и это будет то, что надо.
не один и не два раза он подскочит к гитаристу в дурацкой серой шапке, в похожей на такую иногда ходит солаль у себя в соцсетях, и микеле будет приседать, и кивать ему, и вертеть по кругу рукой, и совершать все эти условные финты, которые изобличат в нем стареющего рокера – это именно вдруг станет ясно, что микеле, который отродясь рокером не был, а был поздно нашедшим свою популярность опереточным певцом, умудрился состариться с этой невоплощенной мечтой о рокерстве, которую волок за собой лет, я полагаю, с тринадцати. и вот он будет приседать и кивать и вертеть рукой, и я буду смотреть на него и радоваться, потому что вообще не важно, что он делает с точки зрения музыкальных критиков, важно, как он себя внутри этого чувствует.
еще это будет почти что самое театральное, что я видела в своей жизни.
потом он положит руку на плечо гитаристу и приляжет на него головой.

во второй части он накрасит себе рот малиновым и будет много этим ртом улыбаться. будет на каждый выход менять наряд. ходить карличьей походкой, которой, пожалуй, несколько лет назад готовил себя к прыжку. делать меньше резких движений. будет вообще-то толще, чем раньше. не всегда получаться на фотографиях – но на половине все равно только потому, что вспыхивает, как зеркало, хотя все наряды, кроме одного, будут черные.
все это время на сцену будут волнами накатывать люди, падать у бортика и через него протягивать цветы в целлофане, и я буду закатывать глаза до тех пор, пока преисполненная особенного рвения толпа не бросится к нему ровно перед словами я проклинаю розы, и это придаст происходящему некоторое сходство с перформансом.

все они будут каждый раз говорить: спасибо, и я буду возмущенно отвечать: спасибо вам.

ах да, а еще весь первый час все они будут самую чуточку не успевать за музыкой, петь в своем ритме, не с первого раза давать резкое резким и нежное нежным, путаться в словах или намеренно их пропускать, микеле половину арии споет так, как я могла бы петь на французском. и от этого будет только лучше, потому что будет видно, как они заново притираются к своему исполнению, влезают в него. мне бы хватило того, что они ходят и улыбаются скрипкам в оркестре, но нет – они еще живее.

потом объявят антракт, и я буду тосковать о воде и о продолжении. в продолжение дадут флорана. развернут из ящика с черным атласом и выпихнут, с микрофоном и в слишком тесных джинсах, и он ни разу не пробудет на сцене по ощущениям дольше трех минут.
он будет ужасно профессионален. он не сделает ни одной ошибки, хотя будет петь в два с половиной раза быстрее привычного и при этом приседать у края сцены, отдельно благодарить каждого человека с букетом, снова вставать и быстро-быстро ходить из стороны в сторону. он будет так клиентоориенитрован, что станет разговаривать и на русском, и на английском. он все же ошибется – когда завопит на русском, что водка москва круто, споткнется и чуть не свалится в зал. он сядет на краю сцены и будет болтать ногами. он сядет на ступеньку и будет болтать с оркестром. он будет половину одной песни надевать пиджак не той стороной во имя меметичного выступления трехлетней давности и чтобы все оценили, насколько грациознее он делает это сейчас.
потом диан с голой ногой, ноэми в красном мундире и маэва в блестящем комбинезоне явятся обвинять его.

зал будет орать-надрываться.

потом он появится снова, весь этот час отведен на самом деле ему, теперь он будет в белом, они спустятся по ступеням вместе с микеле, будут петь и улыбаться друг другу, и все случайные фотографии, зафиксировавшие их идущими в разные стороны, будут выглядеть драматично, у меня их будет двадцать, и я все сохраню.

песня, которую я люблю, и которую, как мне пообещали, ни за что не услышу, тоже будет. ее микеле споет вместе с ноэми и поцелует ноэми так, что нам не будет видно.

после этого вдруг будет конец, и они высыплют на сцену все блестки, что есть, и вдруг к ним понесутся люди, и тогда мы тоже рванем, что мы, дуры что ли, не рвануть, и вмешаемся во второй ряд почти самыми последними, а там, воздев руки под сценой, попадемся в чье-то видео, пару сантиметров не дотянемся до чьей-то руки, будем прыгать, будем орать, они споют на бис две самых известных песни, все будут улыбаться друг другу, маэва покажет солалю язык, арфистка помашет солалю рукой, на следующее утро все это вместе с моей лысой башкой окажется у него в соцсетях, а пока они будут петь и улыбаться все вместе, ходить туда и сюда, что-то вытворять руками, говорить одни и те же слова по-русски, и наконец поклонятся и разбегутся,

и тогда мы медленно начнем расходиться тоже, и чтобы меня не увидела вездесущая ученица, я надену парик.

и все это в будущем, потому что теперь я думаю, что не могла всего этого заранее не сочинить себе, в эти самые несколько минут первой арии, иначе почему я так мало волновалась, что это может случиться не так.

конечно, и здесь было место для страдающей выдумки: когда микеле и ноэми допели и поцеловались, они разошлись в разные стороны длинной сцены. это было как раз перед первой песней флорана, никто его еще не видел, и флоран выскочил из-за кулис, выставив вперед раскрытую ладонь, и микеле сейчас же подставил под нее руку, и это выглядело картинкой, на которой персонажам подписывают смешные роли: это я, это мои попытки наладить личную жизнь, это мои деструктивные прошлые отношения. такой картинкой, только танцующей и блестящей. ангстовик-затейник в моем лице всегда найдет, чем развлечься.

мы не пошли ни к какой служебке ни за какими фотографиями, хотя после их настоящих гладких лиц и рук, которые не получилось потрогать, страшно хотелось чего-то еще. хоть в мариотт.
но на самом деле страшно хотелось совсем другого.
для такого надо переезжать в париж, овладевать французским, бесконечно тереться возле одних и тех же мест, пить один и тот же кофе, может быть, устраиваться работать туда, где этот кофе дают, и однажды воспользоваться любезно предоставленной судьбой возможностью этот кофе дать, и так долго, долго, долго,
но оттуда недалеко до плаката на стене однокомнатной квартирки, которому ты красишь губы, а потом поливаешь лаком для волос отросшие до приличия волосы и поджигаешь себя в аэропорту, откуда тот, ради кого ты изначально все это проворачиваешь, улетает в корею, или в итальянскую чериньолу, или в москву на концерт. к этому моменту твоя семья давно разрывает с тобой отношения, твои умные друзья отписываются от тебя в инстаграме, твои тексты лежат недописанными, потому что –

И ЭТО ПРАВДА –

тяжело и неловко и, кажется, незачем писать что угодно, с трудом и по нескольку раз формулировать какие-то свои соображения по поводу ранней жизни того, кого ты не знаешь, в итальянской чериньоле.
это и так-то всегда тяжело и неловко, и приходится постоянно проводить скучные ритуалы, с трудом и по нескольку раз формулировать: зачем это делается, если не для восстановления истины, – и так образ героя удается чуточку затуманить. главное не переборщить, чтобы не только со стороны, но и самой в процессе не показалось, что он потерял сходство с оригиналом, перестал быть оригиналом. потому что здесь другая загвоздка: зачем это делается, если герой не тот, а другой, непонятно какой, про кого, а стало быть, для кого это пишется.
а когда ты почти что трогаешь героя за гладкую руку – все по новой.

но хорошо все равно. я подпрыгивала, выбрасывая вперед ступню с натянутым носочком, до самого порога вагона метро.

я хожу туда, чтобы проверить и убедиться, что микеле хорошо себя чувствует, вот как. и за мое прилежание половину чудовищной суммы за оперетку мне разрешают скостить.

@темы: тексты, проза, оперетка, нет, я должен танцевать!, музыка, завещание крессиды

02:20 

итоги прошлого года

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
пусть будут здесь тоже

дураковатый петербург, когда несколько суток просто лежали за закрытыми дверями и носа не могли высунуть от холода. ледяная одинокая вологда. новгород с многим очень красивым, старыми фресками и глинтвейном со шведами. сразу после дзержинск, где я всюду влезла. ферапонтово с невиданно красивыми и бессвязными дорогами. еще один дзержинск с переделом с импровизированным доланом и десятком совсем других фильмов. тверь с ароновниным классом и разговорами с ароновной.
париж – страшно грязный, и солнечный, и шумный. благовония с запахом армянской бумаги, китайский квартал в ночи, рассвет с балкона, мейнстримное винище на крыше, тосты с авокадо и больше ничего, луксорский обелиск палкой в колесо обозрения, первый вдох на пороге сен-шапель, туристические руки на мраморе, православная церковь, где мы стояли, как истуканы, платье фиолетовой красоты, grands ensembles, красный бархат, тихий город над городом, стрекоза у меня на пальце, мокрый асфальт, улица моцарта. сердце радуется и ноет так, что впору называть эту писанину страданиями юного верта.
еще один петербург с музеем, где я отвела начальницу в темно-зеленый скифский зал, а она меня в пышечную. там я покупала умные книги, которые не прочла. поленово с музеем, где просто все было хорошо, как только можно, даже ошибки.

очень красивый ммома. луиз буржуа в гараже. страшная галерея. перформанс в пушкинском. нежные танцы во дворе мусейона после. интровертная красота в доме впечатлений. сто часов в лувре – с хождением босиком, сидением на ассирийском полу, потом на полу напротив веронезе. гигантический помпиду. джунгли орсэ. пти-пале с отражениями в постимпрессионистах, бликующим светом на картинах без стекла и полустершимися тактильными моделями. оранжерея под genesis. еще один ровно бурчащий пушкинский.

режиссер года без сомнения тарантино.
омерзительная восьмерка как премьера года,
досмотреннон спустя четыре года криминальное чтиво,
бешеные псы на диване в гнусавом дубляже.
еще геолокации смешные: петербург – новгород – дзержинск.
отдельное открытие года звездные войны. без эвоков в чемодане было пустовато.
вообще премьерой года планировался апокалипсис, но не случилось.
на день рождения риты случились твари, и можно долго говорить, как они пересеклись со всем подряд и как неожиданно и в конечном итоге здорово это было.
год был богат на поленья даже без конца света. мюзикл года – моцарт, потому что были, страшно сказать, и другие. думала, что совсем не понравилось, а на следующий день пришла, вся бренча, и рита улыбалась. читала письма моцарта и начала красить глаза и носить бархат.
сериал года твин пикс. в этот раз зашла дальше, чем когда-либо, но все равно не досмотрела. мне даже нравится так.
книга года без сомнения дом, в котором. весь год оглядывалась и удивлялась, что года еще не прошло. кроме него бабель и вирджиния вульф. больше драматургии, чем в предыдущие годы – хорошая идея, когда читать якобы некогда. книжка гретель и тьма, та половина, что про нацистскую германию.

мальчик с глазами и губами. собственные зеленые волосы. красивые собственные фотографии. бархат килограммами и может быть еще вычурней общее впечатление от себя.
одна из лучших моих картинок.
медленное чтение текстов Мари. мало текстов и много идей для текстов. удовольствие от их написания. очень новые мысли о смысле всего этого.
из конкретного. все же к февралю дописанный королевский текст. еще один летний в ту же вселенную. фанфик по иксменам по старенькому плотбанни. апокалиптичный текст. в тот же тридцатидневный флэшмоб попытки фанфика по твинпиксу. куски женской версии дома. ванный кусок. концепт про дисфоричного микеле. несколько тупых и красивых рейтинговых шматов туда же. сто пятьдесят задумок про самойловых. из них хоть как получился кроссдрессинг. еще были страшные сны Г, лежание на берегу озера по мотивам настоящего с ритой и ее братом, гостиничка по мотивам настоящей с машей и мухами, бессвязный рейтинг, начало для умника, которое я переписывала, или писала с осознанием, что придется переписывать – тоже свежо, и кусок гендерсвитча. про большую часть этого вообще забыла. люблю это чувство. две задумки про серые танцы, одна для себя, другая хорошая.
ничего особенного – но учитывая, что сказать мне сейчас особенно нечего, я довольна, что не забрасываю все это и работаю над текстами, даю им отстояться и скиснуть, если они плохие, а не давлю из себя хоть бы что.

максидром с красивым светом и музыкой, в которой получилось затеряться. живой Г с оркестром. страшно чувствительный страшный микеле в золотых хлопьях.
настоящий йен маккеллен.

даша вышла замуж и будет рожать ребенка.
чужая койка, где я попробовала трахнуть мальчика и не преуспела. несколько неловких попыток секса.
конец единственных в моей жизни отношений. было много такого, чего раньше никогда не было. было хорошо.
приезжала сибил и жила у меня. Роджер закончился.

первая пересдача. первые итоговые тройки. первая университетская курсовая по собственной интересной теме. первый научный семинар. билеты в другой город на первую конференцию. я не мои оценки – я как никогда они. может быть, первое взаимнозаинтересованное общение с преподавательницей здесь.
официальная работа по специальности. полугодовой разговор с детьми про искусство. много денег за большой утомительный проект. другой, маленький и собственный от начала до конца проект. восприятие его критики.
школьный скандал. много нового поняла про разных людей, в том числе про себя. что-то совсем поломалось.
наблюдательство на выборах. тихийпикет под думой.
[еже]дневник. госпожа С почти каждую неделю с октября. совпадение содержания и формы разговоров, ее удивленно поднятые брови, телесно-ориентированная терапия, физическая боль, холод, запах воздуха и вкусный невкусный кофе после. вместо плоских рыданий от усталости – рыдания от эмоций, которые я даже могу иногда опознать.
растянувшаяся на больше чем надо месяцев история со съемом квартиры. с хорошим концом. моя собственная квартира. неописуемое удовольствие вытирания пыли, съем скальпа со стены, зеленые огоньки на окне, широкие подоконники, мягкий сон в своей кровати, кино по ночам, вино по ночам.
еще было много проебанного. но пока ничего категорически.

теперь не останавливаться в целом и уметь остановиться в частностях.

@темы: 57, artorian, college of st joanne, he touches hendry and sets him on fire, this room contains some references to nudity and sexual content, Королевство, Мари, акробатцы, велком ту наша машинка, вы поступили в лучший вуз страны - says the whisper behind you, завещание крессиды, налей себе ещё немного экстраверсии, не по дням, незаконченное, проза, рисунки, тексты

02:07 

he only yells or grunts because he cannot produce divine harmony

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
16:56 

два корабля / боюсь

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
19:40 

на лету

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
немного сплетничали, немного спорили и уехали на такси вдвоем с Н, который внезапно снимает квартиру с неведомым другом недалеко от моего дома. было смешно и странно ехать через город, следить краем глаза за картой на планшете водителя – Н трижды наболтал мне коньяк с апельсиновым соком – и иногда нечаянно говорить что-то. он спросил, почему я ищу квартиру, и я рассказала ему про Р, но не смотрела за реакцией и не знаю, какой она была. кто-то внутри меня явно очень хотел рассказать ему про две тысячи двенадцатый (?), но я уже даже не помнила, две тысячи ли он двенадцатый. Н снимает квартиру не со своей девицей, или отчего-то не хочет говорить об этом мне, зато он сказал, что не будь неведомого друга, он с радостью жил бы со мной. в этот момент мне больше всего хотелось сказать ему, что я была жутко неприлично в него влюблена неопределенное количество лет назад и писала в заметках на телефоне рассказики про то, как мы занимаемся скучным гетеросексуальным сексом в гримерке, как он стонет в занавеску и у него запотевают очки. но стало немного неловко перед водителем. хотелось позвать Н подняться, но я и этого не сделала. мы со мной отлично знаем, что дальше, чем подняться, я ничего не умею, а значит, я все сделала правильно.

музей кажется таким важным. в отличие от университета. при этом слова работа по специальности будут значить ничего, если специальности не будет.
так я стараюсь себя пугать, выходит не очень.

я отражаюсь в зеркале по плечи.
на мне самый удобный лифчик на свете, поверх него белая рубашка с короткими рукавами и маленькая мягкая жилетка в черных и белых полосках, сшитые в италии в семидесятых.
у меня в руке щетка для волос. волосы стоят дыбом, потому что я их еще не расчесывала. если удивленно округлить глаза, я с растрепанными волосами в итальянской винтажной рубашке буду самую чуточку похожа на элизабет фрэзер.
главное дело – не думать про тело, которое не влезло в зеркало.
его нет.
как на фотографии на паспорт.
маменька открывает дверь в ванную. она не отражается в зеркале, потому что оно висит не на той стене.
мы самую малость поругались утром.
– вообще ты прекрасно знаешь, – говорит маменька, – в чем ты передо мной виновата.
я не подарила ей подарок на день рождения.
на этот и на прошлый.
у маменьки день рождения восьмого марта. получается четыре подарка.
я пожимаю плечами. в зеркале отражается верхняя пуговица рубашки и две такие же пуговицы, которыми к ней прикрепляется жилетка.
– пересдача, – многозначительно говорит маменька.
флэшбек в прошлую неделю:
я вспарываю руку ножницами и очень сильно сержусь на себя. я кое-что про себя понимаю. и это так неприятно про себя понимать, что я зажимаю одной рукой дыру на другой, открываю рот и говорю, что все мои проблемы от того, что я не написала двадцать страниц текста про русские иконы. не говори маме.
у меня никогда не было пересдач. но пересдачу можно пересдать.
а если признаешь в себе кое-какое качество – уже не распризнаешь назад.
на этой неделе история про пересдачу стремительно эмансипируется и обрастает дрянными подробностями. когда я выхожу из ванной, маменьки в квартире нет. зато есть сестра. сестра уже десять лет с нами не живет, я отвыкла видеть ее в девять утра. зачем ты сказала маме? ну уж я не думала, что мама скажет тебе.
флэшфорвард в следующую неделю:
я звоню бабушке. разговор повторяется. бабушка родилась в тысяча девятьсот сороковом году и честно считает людей с пересдачами глупыми и ленивыми. зачем ты рассказала бабушке? у нее ведь совсем ничего не происходит в жизни.
пересдача в дрянных подробностях – это первая неприятная новость, которую мама донесла до бабушки, со времен смерти деда.
на этой неделе через час маменька возвращается. она сняла мне квартиру.
ночью я посмотрела очень хуевый фильм. зато убедилась, что у луи гарреля отношения с маменькой страньше, чем у меня.

забыла ключи от дома. сидя под дверью квартиры и ловя квартирный вайфай, посмотрела почти целиком малхолланд драйв. соседский ребенок сказал там кто-то спит, его мать спокойно отозвалась настя?

не забыла никакие ключи и была в квартире. огромный старый балкон, наполовину занятый старой кухней. тонны пожелтевшей бумаги и очки в очечнике бывшей хозяйки, умершей пять лет назад. липкая кухня. черные следы в коридоре от того, что она руками держалась за стены. после нее тут четыре года жил мальчик, но что с него взять.
всю первую половину субботы мы с маменькой и неожиданно вызванной ей людой разгребали квартиру. самозабвенно отдраила половину кухни шуманитом и ссаными тряпками. ничего не может быть хуже морозильного ящика с гнилым мясом в херсонесе. но и это было довольно отвратительно. пестрые коричневые стены все в капельках жира от плохой готовки, и ни бывшая хозяйка, совсем старушка, ни мальчик явно никогда этим не интересовались.
всю первую половину воскресенья разгребала жилую комнату в квартире с помощью Р и куин. оттирали липкую пыль от шкафов и кухни. шкафы были аккуратно укрыты пластиковыми пакетами с воздухом и подписью пакет с воздухом и засохшими пять лет назад апельсиновыми корками. мы отодрали обои с половины стены. свернули ковер. пропылесосили пол.
вечером нынешняя хозяйка разрешила убрать диван.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, вы поступили в лучший вуз страны - says the whisper behind you, this room contains some references to nudity and sexual content, artorian

00:29 

"we smiled in our canvas home before we chose our foreknown separate ways"

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
в заголовке очень самоуверенно энн секстон про двойной портрет в интерьере,
под катом глубокомысленный авторский комментарий и редакторские подъебы (we laughed and this was good.)

текст завершен.

читать дальше

@темы: велком ту наша машинка, диа ложечки, налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

00:20 

элис токлас

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
однокурсница соня сочувственно улыбнулась, я в ответ улыбнулась весело.

ночевала в нарядном бордовом бархатном платье в обнимку.

был крайне вежливый разговор с научным руководителем, по смыслу про то, что я нихуя не сделала, но извиняюсь, а он недоволен, но доволен, что извиняюсь.

наталья михайловна курила во дворе мусейона и подкалывала мотю, который вкладывал между пальцев и прижимал к губам сигаретой полосатую вафельную трубочку.

наблюдала на выборах с правом совещательного голоса, наблюла
двух человек одного со мной возраста
и бабку, которая двадцать минут бормотала себе под нос комментарии к каждой строке бюллетеня,
единая россия, говорила она, это медведев, гнать его надо в шею, козла такого, и собянин, на кой черт он пять раз метро перестраивает
и бабушку с сукровичной ссадиной под глазом, которая выходит на улицу дважды в день и только вчера приболела, и ни разу, говорила она, ни разу не видела ни одного плаката
и старушенцию, которая позвала меня к урне, чтобы обсудить наши взгляды на партии, поставила галку напротив яблока и стала искать зюганова, чтобы его тоже отметить, пришлось останавливать ее, ни за что не прикасаясь к бюллетеню руками, единая россия жулье, шамкала она
и бабульку, которая услышала имя явлинского и громогласно возопила, на кой он тебе нужен, дура
и мамашку с нарощеными ногтями, которая взяла этой рукой ручку своей маленькой дочки во всем розовом и поставила галку единой россии
и детей, которые играли в магазин через окошки пенопластовой избирательной будки
и старушку, которая явилась за двадцать минут до закрытия участка и долго ругалась, что мы, наблюдатели с правом совещательного голоса, не совещались о мерзкой музыке, которая играет на входе.
это было как разобрать пылесос или холодильник и разобраться, как он работает.
все десять человек комиссии оказались просто людьми, которые хотели быстрее хорошо сделать свое дело и уйти спать домой, и они благодарили нас за то, что мы помогли им, и все цифры у нас сошлись.
наконец мы вывалились на улицу, было светло от фонарей, мы сели в такси и доехали до своих домов, я прямо в ночи взялась рассказывать об этом отцу и уснула в четыре,
чтобы на следующий день проснуться к десяти и понять, что все опять никуда не пришло.

получила тысячу рублей от коммунистов и послушала, как говорят о будущем страны старики в вылинявших рубашках. как и следовало ожидать. как о прошлом.

сидели втроем за писаниной на охотном ряду, потом вдвоем на спортивной. ели горячую картошку из фольги. текст получается как горячая картошка. его очень вкусно писать.

испытала огромное желание поехать с одной из преподавательниц смотреть любое искусство, какое она захочет, и по вечерам петь ветхозаветную переделку "все идет по плану". подозрительно. неужели опять скрижали.
подходила к ней между пар в мерзковампирском макияже уточнить насчет конференции. она очень верующая тетка с пятью детьми, а я крашу глаза губной помадой и громко разговариваю про феминизм => было неловко. она сказала: первое заседание у нас вводное про состояние иконографической науки, а на втором будет интересный доклад такого-то про сильных женщин. и посмотрела на меня с интересом.

три часа вместо французского ковырялась во французских мюзиклах.

сидела в старбаксе. за соседним столом сидела компания то ли пьяных, то ли перформеров. они громко повторяли каждую стандартную псевдодружелюбную реплику бариста.
здравствуйте – ЗДРАВСТВУЙТЕ!
как вас зовут? – КАК ВАС ЗОВУТ МЕНЯ ПЕТЯ!
до свидания – ДО СВИДАНИЯ!
хорошего дня – ХОРОШЕГО ДНЯ!
пампкин латте для маши готов – МАШ ВСЕ ГОТОВО!
так четыре часа. если это был перформанс, он мне понравился.

после первого моего семинара был сорок седьмой день рождения папеньки. я вдруг смогла вдохновенно рассказать, как я им восхищаюсь, что он вообще в состоянии после дня разговоров с людьми еще и с нами разговаривать, а мы злимся на него за то, что он разговаривает недостаточно радостно.

наконец доехала до лемура. за время моего прозябания ее успели перевести в немодное здание библиотеки. пили чай за дспшным столом. она говорила своим чудесным голосом. выдала книжки мальчику лет семи, пришедшему самостоятельно, это меня почему-то изумило. за час до закрытия сели смотреть chansons d’amour. потом гуляли. я соединяла улочки и наконец втащила ее на мост. мы лежали там на белом коробе для проводов и пялились на желтые огни вдоль реки и дремали. потом с нами решили познакомиться мужики. сначала было даже смешно, я хохмила с ними, рассказывала, где учусь, вдруг один влез на короб и лег рядом с нами, мимо пошел полицейский, я крикнула ему простите пожалуйста, и они заржали: думаешь, он вам поможет? я тоже засмеялась – у него на спине была надпись РУСЬ, конечно, он не стал бы никому помогать. все еще не было страшно. лемур резко села. и вдруг они ушли. мы остались. минут через двадцать полицейский прошел в другую сторону и улыбнулся нам.

пришла домой, и когда маменька напомнила мне про одно простое дело, наговорила ей мерзостей, потом сползла на пол и стала там рыдать, кашляя и давясь. папенька пришел домой и не мог ничего понять. я спряталась в комнату и разрезала руку ножницами. потом пришла Д и стала говорить со мной. я задыхалась и не могла отвечать, и из руки текла кровь. Д сказала:
— ты все время смотришь на всех свысока и говоришь презрительно.
это выглядело так странно.
Д сказала:
— сейчас с тобой хотя бы можно нормально поговорить.
я не могла открыть рот, чтобы ей ответить.
потом пришел папенька и принес мне тоненький молескин в клеточку, который его коллега привезла ему из милана.

@темы: нет, я должен танцевать!, налей себе ещё немного экстраверсии, вы поступили в лучший вуз страны - says the whisper behind you, акробатцы, artorian

15:04 

на ходу

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
сцена в фильм: гадкая громкая ссора по телефону. старшая сестра разговаривает с матерью обеих, конечно единоутробных, сидя в кресле рядом с младшей, и не разговаривает с младшей. это воспринимается с благодарностью, а не как наказание. рано утром младшая находит маленькую потерянную вещь, которая и была причиной ссоры, и закапывает ее в холодную сырую землю в саду.
мать выходит поливать цветы и проходит по этой земле в резиновых балетках.

состояние последних нескольких дней: сидеть на плитке / на лестничной клетке / на жестяном подоконнике / на камне у подножия фасадной колонны / на заборчике у подъезда и чувствовать себя очень грустно.

перед тем, как поехать, купила себе одежду, чтобы переодеться в нее. каждый раз чувствую себя как в фильме дети шпионов. как будто прячусь от кого-то.

по шкале бека моя депрессия называется умеренной. ответы там очевидно разложены от хорошего к плохому, поэтому я могла и законтрастить что-то, прибедняясь.
маменька говорит, что мозгоправы легко выписывают таблетки, потому что никто не хочет разбирать твои проблемы.
(маменька по образованию кто?)
аня говорит, что рефлексия работает как надо, только если ты собираешься убивать себя.

мы с натальей михайловной пошли пить кофе, может быть, в честь моего трудоустроения, и встретились с мотей. я очень предъявным тоном потребовала рассказать мне историю их знакомства. они рассказали. следующие четыре часа я очень сильно их ревновала. непонятно кого к кому больше.
в конце концов, после школы у меня было две действующих умных тусовки, которыми я могла хвастаться. шефство над детками в кружке по специальности в главном музее города была одна. редкие обсуждения платона в старой квартире в арбатском переулке была другая. теперь две тусовки неким неясным образом объединились. наталья михайловна улыбалась и рассказывала, как петроковский принял ее на мангупе за яну гельфанд.
синопсис ситкома: ароновна и марго живут на лестничной клетке в одной квартирке в непонятных отношениях, напротив них живут наталья михайловна и мотя с выводком гуманитарных детей, я их дочь от первого брака, когда младшие спрашивают меня, как все было раньше я делаю страшное лицо и кричу: НИКАК.
кого ты больше любишь: маму или папу?
мы сидели на лавке у библиотеки искусств и смотрели на полицейскую машину с включенными мигалками на тротуаре напротив. лежали с натальей михайловной головами на противоположных плечах моти. потом встали и поплелись в сторону моего дома. там в торце чистопрудного бульвара поймали никиту. пошел дождь поверх всего этого педагогического безумия. мы провожали меня домой. они сели на заборчике у моего подъезда точно так, как сидят там обычно мои девицы. у меня выключился телефон, поэтому мама рассказала, что ключ под ковриком, наталье михайловне. наконец мы поднялись и следующие два часа сидели в кухне с чаями вином печеньем тебердинским вареньем грубым темным хлебом сыром на вкус как глина. макали сыр в варенье из сосновой ветки. пили за любовь к детям. много смеялись.
история: моя школьная учительница музыки, безумноватая в перечной седине ольга матвеевна, была молода и тусила с байкерами на рок-фестивалях. пусть ольге матвеевне под тридцатник, а ароновне восемнадцать, и ольга матвеевна приезжает на байке к ней под окно.
я узнала, что историк М не просто уволился, но уехал в израиль и, видимо, забрал с собой свою замечательную жену. месяц назад я вместе с ними откапывала фрески в новгороде, и все было хорошо, насколько вообще все может быть хорошо в такой ситуации.
это было просто хорошо. как мы без усилий проговорили много часов подряд. все они мои хорошие учителя. все они много для меня значат. все они сидели у меня на кухне и пили вино с моей матерью.

весь день лежали с папой в разных комнатах и молчали.
вечером приехала мама.
оказалось, что у нас украли папин велосипед, а мы даже не заметили этого за лежанием.

сходили в лес. я люблю лес, как он пахнет и тихо колышется, как земля иногда бывает влажной, и в нее вминаются ноги, как в этот раз не было комаров, как к лицу прилипла вся паутина в радиусе километра, но пауки были не страшные. ужасно люблю видеть маленькие круглые шляпки грибов, рыжевато-коричневые, бурые, ярко-красные, блестящие масляные, гладкие без блеска. желтую губчатую изнанку мясистой шляпки козлят и их тонкие оранжевые ножки. мягкие под пальцами трубчатые ноги сыроежек. уходящие глубоко в землю ножки подберезовиков, похожие на ноги глиттер-феминисток. маленькие, глубоко сидящие в земле боровики, и как нужно разрывать пальцами землю и сосновые иглы, чтобы достать из нее их круглые белоснежные задницы. мы нашли срезанный гриб синяк, занесенный в красную книгу, и положили его в пакет, и там он синел по желтой подкладке пятнами, похожими на кровоподтеки. сыроежки все раскрошились. мы срезали основание гриба горчака и трогали его кончиком языка и долго плевались. черника уже вся сошла, осталось немного малины, все в недоспевшей светло-фиолетовой ежевике.
уходишь далеко вбок и сразу перестаешь хотеть говорить и отзываться, когда зовут.

параллельно всему какая-то мешанина и неправильная трактовка любого прикосновения. как невозможно уже прочесть, как пьяный винящийся глеб встает на колени перед кожаными коленями вадима, и не подумать плохо.

@темы: 57, artorian, акробатцы, налей себе ещё немного экстраверсии

09:55 

на ходу

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
гуляла с валерой.
люблю и не люблю неловкости первых нескольких часов разговоров с долгими паузами и восьмерочными скитаниями. когда разгорается, люблю, разумеется. много говорили про братьев и сопутствующее. русскую музыку, русские книги, русский кинематограф, православие, путешествие на следующий год. она тоже хочет свердловск и байкал. она думает про многое так, как я.

– лучше пусть комната без мебели но зато она будет
– белой
– белой

серое небо, опускающееся в ночь.
рассказывала про практику в севастополе – однокурсники оттуда показывали дворы, где выросли, и это было странно, как привести домой шестьдесят человек гостей. там они ночевали на пляже, сделали костер, в ночи он потух, и все разбирали в спальники, как грелки, тёплые камни. у неё волосы синие, не как море.
она не стала меня обнимать на прощание, и хорошо, потому что я была вся липкая.

нашла в столе пустую заплесневелую тарелку. у потолка летает большая громкая муха. скоро тут все загниет. муха – как женщина в брюках из плотного кружева.

прошла через знакомые дворы незнакомым маршрутом. в арке возле больного дерева написана на стене строчка из дыркина. раньше еще у лелина переулка снесли дом. ничего особенного, но как зуб вырвали.

снилось, что долго иду и бегу по проезжей части, по шоссе и страшным мостам, бегу долго, потом сворачиваю в улицы, поздний вечер, там иду, дворами, везде пусто и темно, пока не прихожу в учреждение, поликлинику или вроде того, там тоже пусто, полумрак, коридоры с линолеумом, я обхожу его все, просто по коридорам, никуда не заходя, извиняюсь перед удивленной женщиной в форменном халате, иду к выходу и вдруг заглядываю в маленькую комнатку вроде процедурного кабинета. там медсестрового вида дама в светлых кудрях. я говорю ей: я все бегала, искала место, где не буду чувствовать себя бесполезной / человека, который был бы бесполезнее на своем месте, чем я / не запомнила точно.
и чувствую огромное облегчение.
и специально просыпаюсь раньше, чем она начнет говорить.

уехала в москву от злости. купила себе черное платье. попереписывалась с людьми в интернете за дешевые билеты. не вышло. доехала до краснопреснеской в черном. постояла. посмотрела по картам расстояние – 842 метра.
пошла в кино.
потом вышла на улицу в теплый прохладный вечер за пятнадцать минут до заявленного конца концерта и долго шла по картам темными улицами. мне навстречу все время шли люди в темном. женщины держались за руки. все громко разговаривали и шумели. было похоже на окончание студенческого праздника, где преподаватели и ученики вместе расходятся по метро и уже не стесняются друг друга. потом я вдруг в один момент поняла, что это люди идут с концерта. и удивилась себе.
стояла у клуба, где со всех сторон громко пели, и смотрела через решетку на толпу, которая пыталась пройти в ресторан. потом их пустили, и в этот момент над перекладиной летней веранды я увидела голову тани. и пошла домой.
шла теми же улицами с толпой шумных людей и думала, что они думают, что я тоже была там. слишком черно одета. подслушивала разговоры и узнала, что все они ходят смотреть на обоих братьев, потому что один делает свежак, а другой не выеживается. слышал бы это один в свой день рождения, подавился бы любовью. хотя он, наверное, и так все знает. я тоже хожу на обоих, но [говорю себе, что] не поэтому и не потому.

купались в коричневой зеленой воде. поплыли насквозь. Т сказал: это затопленный карьер. и я раздвигала руками мутную известковую воду, через нее ничего не было видно, было тепло, я устала грести и не смотрела назад. на входе дно было из мягкого песка, на выходе мы впутались в ил и водоросли, которые пускали теплые вонючие пузыри, когда мы прижимали их ногами. на опушке было золотисто, и в земле лежала темная лужа в форме коренастого зуба. руки и ноги сразу стали тяжелыми, и я не смотрела на тот берег. когда была маленькая, любила слово берег за звук к в конце. обратно шли пешком, и Т называл на латыни все, что видел, зеленое. репейник и лопух – это, оказывается, одно и то же.

я люблю свою семью.
непонятно, какими словами об этом говорить.

сейчас вот сижу на подоконнике почему-то опять в вологде и вообще всё люблю.

@темы: музыка, коекто, диа ложечки, акробатцы, налей себе ещё немного экстраверсии

20:19 

старый фанфик по апокалипсису

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)

аееее картиночккккки


Мелкие камешки и сосновые иглы перемешаны с вязкой глиной, нога увязает чуть не по щиколотку. Дождь прошел, размазал землю и сбил все запахи. В лесу темно, силуэтов ей недостаточно. Не разобрать, куда они тащатся. Она не доверяет ни одному из них. Дождь оставил только собственный густой свежий запах. У нее колет в носу, хочется чихнуть, но нельзя издавать ни звука.
Потихоньку раздвигая ветки, они идут, стараясь ничем не хрустнуть и не чавкнуть. Ворон кричит в кроне — старый маразматик. Кукушка если и есть здесь, то притаилась, не хочет рассказать, сколько им осталось. Консерватор и модернистка (она вспоминает многосложные слова, чтобы не нервничать). Любители линейных повествований.
Рейвен — не ворон.

читать дальше

@темы: тексты, проза, завещание крессиды, he touches hendry and sets him on fire

20:09 

вдруг цветная картинка

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Мали ложится в больницу утром во вторник.
до этого она неделю ложилась на кафель в кухне – красный с белыми уголками – и говорила, что ни в какую больницу она не согласна. ни в какую не соглашалась. ни в какую. она перестала завтракать и обедать. вместо этого тайком от Агаты и Рема наедалась хлебом по ночам. утром Рем не находил хлеба для своих бутербродов и возмущался. Мали возмущенно визжала: нечего пить по ночам! сам небось съел и забыл! Агата одинаково укоризненно смотрела на Рема и на нее. и все повторялось заново. на третий день Мали перестала разговаривать. тайком от Агаты и Рема по ночам она разговаривала сама с собой. потом она перестала мыть голову. но этого никто даже не заметил – волосы у нее были прямые, но жесткие, их было много, и за оставшиеся три дня они не успели засалиться.
у Мали на верхнем веке, спрятанный в надежном месте под челкой, вспух и воспалился красный волдырь. Агата взяла ее к доктору, и доктор сказал, что ей нужно во вторник утром ложиться в больницу, дышать усыпляющим глазом и выворачивать веко, чтобы его разрезать и заново сшить. Мали, разумеется, страшно взбесилась. она никогда не слушала людей, которые говорили, что ей что-то нужно. Агату и Рема она поэтому тоже слушать не собиралась. но утром во вторник неожиданно оказалось, что и они ее слушать не собираются и положат ее под нож. это было что-то новенькое. она бы даже удивилась. если бы не была так зла.
теперь вот она сидит на койке с натянутой на дурной матрас мерзкой зеленой простыней, переводит взгляд со стены, выкрашенной в цвет поросячьей блевотины, на дурацкую белую раковину со следами ржавчины, и потом обратно на стену. стена не несущая и короткая – короче, чем койка. коек в палате всего четыре – две, на одной из которых сидит Мали, слева от недоделанной стены, и две справа. на двух правых тоже сидят.
Мали принципиальная, но не тупая – раз уж она здесь оказалась, продолжать молчать и не жрать ничего, кроме ночного хлеба, не имеет смысла. поэтому она познакомилась с соседками сразу, стоило Агате и Рему выйти за дверь.
ближе к стенке сидит Рейна. у нее пышные рыжие волосы – не копна, как у Мали, а именно пышные, они вьются и такие тонкие, что Мали со своей койки не может разглядеть ни один отдельный волосок. только на щетке, которая лежит у Рейны на тумбочке и которой она каждое утро сто раз проводит по волосам. но сейчас Мали щетку не видит. еще у Рейны толстые ноги и большая грудь, и Мали ей страшно завидует. потому что часто, когда она не смотрит в зеркало – а Мали смотрит в зеркало редко, – она представляет себя очень большой, потому что нельзя быть маленькой с ногами-палками и руками-палками, когда ты столько всего чувствуешь и столько всего хочешь делать. и если она случайно видит себя в зеркале, то страшно злится. потому что если ты представляешь себя не такой, какая ты есть – это значит, что нужно что-то делать, чтобы стать такой, какой ты себя представляешь. но пока зеркал рядом нет, Мали вполне достаточно того, что она представляет! короче говоря, она хотела бы ноги и грудь как у Рейны, и большие пальцы с овальными ногтями в больших серебристых кольцах, как у Рейны, и мозоли на пятках от хождения босиком – они у Рейны какие-то очень увесисто розовые. Мали ходит босиком сколько себя помнит, но у нее никогда таких не было.
Рейна сидит по-турецки, положив свои прекрасные пятки себе на ляжки, и слушает дисковый плеер. у Мали был такой, ей его отдала Агата, но Мали его случайно сломала, а новый ей не купили, потому что купили другой, маленький с одной кнопкой, какой не сломать. Рейне нравится музыка, от которой у Мали сводит зубы – она слышит немного даже через стену, – потому что там все тоскуют. Мали терпеть не может тосковать и когда тоскуют другие. надо признать, Рейна совсем не кажется тоскующей. даже когда у нее из ушей торчат наушники ее тоскливого плеера, а изо лба катетер.
Рейна попала в больницу, в одну палату с Мали, из другой страны. она не могла приехать на поезде, потому что нужно было добраться быстро, поэтому летела на самолете. Мали никогда не летала на самоелете. Рейна до этого тоже. она пошла гулять во дворе своего дома на окраине маленького города, и человек вышел из другого двора и выстрелил ей в лицо из пистолета. он сказал: я в тебя шмальну, и мне ничего не сделают. после того, как выстрелил, и это было ужасно глупо, потому что если бы он сказал до, Рейна, может, успела бы убежать. и ему ничего не сделали. а Рейне сделали пять операций. пуля прошла через глаз насквозь и застряла за два миллиметра до мозга, и за пять операций ее так и не вытащили.
напротив Рейны лицом к ней и Мали сидит Луша. у нее тонкие волосы странного серого цвета, собранные в хвост, и такие же веснушки, как будто она прыгала через костер. Луша грызет ногти на руках и обдирает руками ногти на ногах. она невысокая, как Мали, но широкая, и у нее тоже толстые ноги, и Мали ей тоже завидует. но только за ноги. в остальном Луша ей совсем не нравится. у нее кошачье имя, но она похожа на мышь. и говорит тонким визгливым мышиным голосом. она, наверное, сама это понимает, потому что ее историю Мали рассказала Рейна. два месяца назал Луша перестала видеть краем левого глаза. не левым глазом, а только краем. машины слева появлялись внезапно, и люди тоже как будто впрыгивали в картинку, а справа выходили медленно и степенно. Луше было очень забавно на все это смотреть. она не стала никому говорить. ей было особо и некому. с друзьями они такое не обсуждали, всегда находилось что-нибудь поважнее, да Луша до этого никогда и не думала, что могла бы долго интересоваться чем-то таким бессмысленным. смотреть, как тебе в глаз впрыгивают люди. что за ерунда. то ли дело смотреть на Яна на первой парте. или на дядьку, который согласился купить пива. тут уж не очень важно, впрыгнул он или не впрыгнул. хоть бы раком на карачках, если ему так хочется. так вот, она не стала никому говорить, а потом перестала видеть всем левым глазом. тогда пришлось сказать, и ее положили в больницу. Луша раньше никогда не лежала в больнице и не бывала так близко к центру города. у нее отслоилась сетчатка, и врачи говорят, что это теперь навсегда.
Рейна еще сказала, что к Луше приходит мамаша. мамаша считает, что Луша должна есть мясо, чтобы выздороветь, и приносит ей теплые котлеты в кастрюле. Рейна и Луша отлично понимают, что это бред, но котлеты всегда съедают. здешнее лучше не есть, сказала Рейна. Мали не стала говорить им, что никогда не ела котлет.
они больше ничего ей не рассказывали, но Мали сразу все поняла и вообразила, как было.
однажды мамаша Луши принесла ей теплых котлет, погладила ее по головке и ушла. тогда Рейна с Лушей съели котлеты. потом они пошли в столовку и выпили там компот и пальцами выковыряли ягоды. Мали звонко прихлопывает комара у себя на руке. от комара по руке размазывается красное пятно, и она щелбаном сшибает его на простыню, а с простыни ногой стряхивает на пол. короче, они выковыряли ягоды, потом вернулись в палату и долго трепались. потом пришла медсестра и сделала какие-то медицинские дела. Мали прочитала на листке с распорядком дня, что медсестра приходит каждый вечер, но она сама только оказалась здесь, поэтому еще не знает, что именно она делает. короче, медсестра пришла, потоптала-потоптала, пощипала-пощипала и свалила наконец. и тогда настало время ложиться спать. по распорядку еще должен был быть перекус перед сном, но Рейна сказала, что все медсестры хотят как можно скорее разойтись по домам, поэтому кефир и печенья выдают прямо за ужином, только чтобы их получить, надо приходить раньше всех, а они с Лушей не хотят, чтобы их строили. и потом… Мали прижимается подбородком к собственному плечу и долго сосредоточенно выдавливает прыщик. он вскочил жутко неудобно, приходится вывернуться и долго цеплять его ногтем. наконец он щелкает и лопается, и она удовлетворенно вытирает пальцы о простыню. так вот, потом… потом они улеглись спать, как хорошие девочки, на одной подушке, потому что Рейна давно, еще позавчера утром, обещала дать Луше послушать песню. она и дала, еще позавчера утром, но песня была такая крутая, что они теперь все время ее слушали и даже немножко подпевали иногда. это, конечно, тоскливо, потому что песня, которая нравится Рейне, могла быть только тоскливой, а это значит, что Луше нравится такая же музыка, как Рейне. или это значит что-то другое. это точно значит что-то другое, потому что когда они уже в сотый раз начали слушать эту безмозглую тоскливую песню, Луша повернула голову, которая и так лежала у Рейны на плече, и поцеловала ее в щеку – Рейну, а не собственную голову, ясное дело. и тогда Рейна тоже повернула голову и поцеловала Лушу в губы – она просто должна была, потому что, во-первых, Рейна на полтора года старше, а во-вторых, с Луши сталось бы снести нафиг ее катетер. уж как классно было бы, в первый раз целуясь, выворотить изо лба у Рейны катетер и захлебнуться в ее крови. а так все вышло вполне себе цивилизованно. и никто не сунулся невовремя в палату – потому что медсестры давно разошлись по домам. и от песни все предплечья у них обеих были в мурашках. и оба зрячих глаза – если они, конечно, не сообразили их закрыть, Мали почему-то вообразила, что нет – смотрели в оба незрячих. потому что и Рейна, и Луша оказались в одной палате с Мали из-за проблем с правым глазом. смотрели в оба. и можно было представить, что глаз прямо перед тобой несфокусированно пялится в пространство тебя, потому что обладательнице этого глаза приятно, аж жуть. Мали легко могла все это представить.
чуточку сложнее представить, что делать ей самой, когда настанет вечер, и нужно будет лечь спать и притворяться, что спишь, пока эти две сосутся за недоделанной стеной.
но пока еще день. солнце крепко сидит на своей жердочке. дежурная медсестра в коридоре, тощая усатая старуха с малиновыми губами, сидит на своем стуле. Рейна и Луша сидят на своих койках. а Мали сидит на своей.

@темы: тексты, проза, Королевство

23:12 

на ходу

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
путают ли иконописцы право и лево? лучше не разглядывать троицын стол – черные смоквы и страшные мясные обрубки с глазами в чашках.

вечером на кухне печем картошку. знакомлюсь с девушкой, похожей на мормонку из сериала про женскую тюрьму. девушка оказывается шведской студенткой, приехавшей в новгород изучать русский. с ней женщина с волосами цвета соль с перцем и интеллигентный пожилой мужик в очках. швед по фамилии иванов. шведов столько же, сколько нас, но почти все живут в студенческом общежитии, а не здесь. шведы говорят, что их строгая русская преподавательница не позволяет им говорить на английском. шведы говорят, что в последние три недели случая особо не представлялось. они делятся с нами штопором. мы угощаем их глинтвейном.

длинные фигуры святых с песочными нимбами, длинными прочерченными белым прядями волос и бород и светлыми голубыми глазами. танцующая белая саломея, похожая на ожившую простыню. семь отроков эфесских, спящих над головой вошедшего. хочется прыгать от того, что это существует и от того, что я об этом не знала.

рыцарский напиток, который пили в детском саду, перед тем как ехать скакать по холмам в коломенское, перекинулся в сбитень.

большие белые залы ниже земли, яркие лампы, уходящие вглубь шкафы, в шкафах плоские ящики, в ящиках куски – белая обмазка и картинка поверх. губы, глаза, длинные хвостатые бороды, куски синей чешуи разложены на подносах. страшная людоедская кухня.

на перегонах я слушаю она везет меня домой о боже мой о боже мой, смотрю в окно и думаю: о боже мой. хорошо, что все это не мой дом.

боязнь пустоты сама по себе часто страшная.

поезд с красными и синими сиденьями. умный английский диктор произносит:
the next station is
и многозначительно замолкает.
на соседних сиденьях мальчик с кривыми зубами несколько раз повторяет:
из города из

скульптурка аллегория, но не сказано, чего. скульптурная группка с креветками, но без креветок.
закрытый темный выложенный кафелем узкий балкон залит голубой темнотой и дождем.

приснился красивый поезд с гладкими блестящими деревянными сиденьями. в вагоне сидели только мы двое. она в своем длинном темном платье. поцеловала меня и гладила по рукам и затылку. хотелось заняться любовью прямо там. я посмотрела через плечо и увидела, что через стекло кабины на нас смотрит машинист.

федоровская на краю сложилась с чудесами и получилось чувство, похожее на дежавю и оргазм.

когда оборачивалась сфотографировать машку с родителями, от фонарного света казалось, что у них нет голов.

младшая вытянулась и похудела. теперь по описанию красавица. у нее светлые волосы, голубые глаза и низкий голос, но говорит она мало. вам когда-нибудь снятся сны про поцелуи и всякое? старшая с кудрявой головой на плечах. все еще любит меня. я веду себя соответственно их возрастам, а не своему, и злюсь на себя за это. хотя никто никогда не узнает, а значит почему нет.

судьина сказала: дождь. и в следующую секунду не хлынул – упал сразу, сильно и громко. а через минуту уже перестал. как будто действительно падал миллион огромных стеклянных соломин остро заточенных прямо в землю.

долго лежали в желтом песке. потом пошел дождь, он всегда очень быстрый, начинается и заканчивается, и очень сильный. и мы, не будь дуры, бросились от него прятаться в воду. она вся из бурой стала металлической серой, как железо в дырочку, круглые капли падали и отскакивали от нее, все это выглядело как черно-белая фотография. было тепло, мокро и страшно, что молния ударит.

потом мы пошли по страшной жаре в магазин, и я выбрала красивые льняные брюки и уснула на скамейке прямо там.

я не хочу не быть как она и не знаю, как этого избежать.
на портрете ее портрета складка между животом и бедром похожа на маленькую ручку. как будто у нее за спиной лежит человечек и держится за нее. я решила, что это я.

искала флэшку, чтобы перенести текст с одного компьютера на другой, открыла круглую металлическую коробочку с микеланджеловским ангелом, а она оказалась полна заплесневелых косточек от тропических фруктов, которые сестра с мужем привезли из свадебного путешествия.
вот такая моя жизнь (метафора не удалась).

@темы: artorian

22:10 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
внезапно собрала в кучу некоторые тексты. про самойловых набралось две с половиной тыщи слов. в этих тыщах семь кусков разных текстов. еще есть два текста без слов у меня в голове. одна сказочка в видимо потерянной тетрадке. нечто странное хореем с замахом на федота-стрельца. недостаточные для текстов изящные замесы. десяток хэдканонов разной степени отчаянности. просто факты из бриллиантовых статей фанклуба начала двухтысячных — их все тоже обязательно надо куда-то впихнуть.

никогда ведь ничего не напишу.

@музыка: корвет

@темы: тексты, нет, я должен танцевать!, незаконченное, акробатцы

08:18 

чето какойто пиксельный текст

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


кроссовки промокли насквозь. длинная юбка стелилась по песку. песок был мелкий и белый. как будто обычный вымыли с мылом и протерли на мелкой терке. когда приходили волны, юбка в них полоскалась. мокрые кроссовки стали вдвое тяжелее. она еще раз отбросила со лба прилипшие волосы. до мостков оставалось километра четыре. дождь шел последние три месяца. она и на вытянутую руку перед собой не видела. все равно шла. тащила на себе сползающую юбку. к мосткам.
мостки здесь были давно и неизвестно как еще не развалились. все вокруг распадалось на глазах. она мелко дышала – каждый вдох и выдох делила надвое, чтобы не задыхаться. мостки стояли. она их не видела, но шла к ним и знала, что они там.
она шла быстро. убегала от города. в городах поневоле думалось о том, как кто-то когда-то их строил. сочинял планировку. для чего-то планировал. сейчас все это было не нужно. город у нее за спиной все еще был четвертым по близости к северному полюсу на территории этой страны. только на северном полюсе уже триста лет как не было снега. она снег видела в морозилке и в школе на фотографиях. пробовала понять, как оно, и не понимала. казалось, что снег как пыль. что-то лишнее. пыли место в пылесосе. снегу в морозилке.
она любила читать. приходилось выбирать осторожно. в книгах на ее родном языке много писали про снег. это имело для них значение триста, четыреста, пятьсот лет назад. в иностранных книгах снег бывал не всегда. но она не умела как следует читать даже на английском. переводы ее обижали. однажды она прочла книгу и узнала, что в датском языке было семьдесят слов для разного снега. она ничего не понимала про снег, но про языки что-то тогда поняла.
в последнее время даже Президент перестал делать вид, что у них все хорошо. Президент приказал расчехлить хранимые в тайне совершенства техники и улетел на космическом корабле. с ним улетели еще некоторые важные люди. она осталась. месяцем позже затонули голландия и япония, почти одновременно это произошло. тут все переполошились. инженеры, причастные к постройке космического корабля, продали свои секреты за океан. но этого не хватило. кто-то там что-то построил. она на английском даже читать как следует не умела.
океан был красивый, когда его было видно. он отливал розовым на рассвете. плоско зеленел днем – и выплевывал на песок плоские зеленые бутылочные стекляшки. вечером становился серым и металлическим. в воду тогда можно было опустить руку, и ее как будто отрезало. вода была теплая, как бульон. рука едва чувствовалась. главное, он все время двигался. бултыхался в берегах. в школе рассказывали, что раньше он всегда был серым и неподвижным. его сдавливал лед. говорили, это как снег, только жесткий. она лед видела в морозилке и добавляла в суп. мать мелко его колола. непонятно было, как он может сдавливать океан.
еще океан был горький. когда они ходили купаться, Ник вечно брызгал ее водой. она сжимала губы, жмурилась, ныряла под воду. волосы потом становились жесткими и торчали во все стороны. они с Ником любили пальцами ног нащупывать в песке ракушки и вытаскивать их на берег кто быстрее. Ник гладил ее по ногам и ржал, потому что на ногах волосы тоже вставали дыбом. от соли или от Ника.
Ник уехал с мамашей на юг. в самое пекло. когда Президент улетел, все тоже захотели путешествовать. вдруг стало модно возвращаться домой. все говорили: туда ему и дорога. лети откуда пришел. гуманоид. уёбок. у кого были дачи под столицей – поехали на дачи. из столицы вообще все бежали. там планировка только мешала. много многоэтажных зданий. все железное, и стеклянное, и блестящее. везде асфальт. он начал плавиться очень быстро. в больницах долго не знали, что с этим делать, потому что те, кто делал асфальт, не предполагали, что он станет прожигать людям ступни. у кого были – вытащили с антресолей коробки с майками. стали носить на себе надписи HOME SWEET HOME. кто-то долго привыкал. ездили сначала на выходные, потом на неделю, на две, потом уезжали совсем. турагенства предлагали ностальгические туры. билеты продавались со скидкой. весь ее класс разъехался. потом уехал Ник. ничего ей не сказал. они так сразу договорились. еще до Президента.
тогда она купила билет и поехала на крайний север. посмотреть на океан.
мостки выплыли из водянистого тумана. она чуть о них не споткнулась. удержалась и вместо этого споткнулась о юбку. упала в песок и ушибла коленку.
– ты как? – на мостках кто-то сидел. она проморгалась. на мостках сидела другая девица. голая.
мода в последние месяцы обернулась против себя и сошла с ума. ходили кто в чем хотел. в чем мать родила в том числе. потенциальные насильники все оказались чувствительны к апокалипсису. заперлись в своих каморах и молились за спасение души. никто не трогал голых.
у нее болела коленка, липла к больной коленке юбка и ко лбу челка, ныла поясница и хотелось есть. она встала на ноги. отряхнулась как могла. протянула девице руку. представилась:
– Римма.
– привет, – сказала девица. – присаживайся.
Римма никому не говорила. но она злилась на Ника и его мамашу. злилась и расстраивалась. от расстройства можно было сбежать, если сбежать из города. от злости сбежать не получалось. она уехала в четвертый северный город и ушла от него пешком. и все еще злилась на Ника, который был на юге с мамашей.
она подобрала юбку и села на мостки рядом с девицей лицом на северный полюс.
они посидели немного молча.
– долго ждать? – вдруг спросила Римма.
– нет, – сказала девица, пожевав губу. – я Кэт, – сказала она, пожевав губу еще немного.
взрыв был красивый. он высушил дождь, и его было хорошо видно. он отливал розовым справа. слева был серым и металлическим. на верхушке плоско зеленел. цвет как будто балансировал на тонкой ножке. воздух стал теплым, как бульон, серым и неподвижным. Римма едва чувствовала руку, на которую оперлась, и свою злость. взрыв сдавил и высушил океан. перед тем, как он расколотил их на мелкие кусочки, Кэт сделала что-то с ее рукой.

@темы: тексты, проза

18:17 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
правила:
1. я смотрю 100 (или больше) фильмов в 2013 году с 1 июня 2013 2014 2015 2016 по 1 июня 2014 2015 2016 2017 года.
2. я веду им счет в этом посте.
3. я записываю каждый фильм, который посмотрел.
4. если хотите мне что-то порекомендовать, рекомендуйте. есть что сказать, говорите.

2013/14

2014/15

2015/16

2016/17
запись создана: 12.09.2013 в 20:03

@темы: нет, я должен танцевать!, не по дням, кино, this room contains some references to nudity and sexual content

21:15 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
я определилась с походом на максидром накануне максидрома. перед этим я неделю донимала девиц и надеялась, что жестокий рок меня остановит, любители просто рока раскупят все билеты, и мне останется только страдать и готовиться к экзамену по социальной психологии. я ждала до последнего. но за пятнадцать минут до полуночи в субботу на билетных сайтах оставалось семь тысяч свободных мест.
дальше я была уже непоколебима в своем падении. я отказалась поехать слушать группу краснознаменная дивизия имени моей бабушки на другой музыкальный фестиваль в городе электроугли. я обскакала все раздолбанные очередным городским усовершенствованием тротуары на тверской, чтобы найти кассу (не нашла). я нарезала несколько кругов в районе баррикадной, чтобы найти другую кассу. касса нашлась внутри сталинской высотки в клубе "бруклин" без вывески. чудный сюрреализм. потом я еще зашла в пять магазинов, чтобы разменять пять тыщ.
— вы сразу туда? — спросила кассирша, с виду среднестатистическая пенсионерка с отдающими в сиреневый волосами. — или только к раммштайну?
— сразу, — сказала я. — останусь допоздна, если родители заберут.
— да вы что! (тут она всплеснула руками и посмотрела на меня с выражением искреннего сочувствия) упросите родителей! там такое фаер-шоу! если пропустите, всю жизнь будете жалеть!

на станции метро спартак выходы указаны по направлению к трибунам.
на стадионе было очень много людей в черных музыкальных футболках, черные бургеры, черное мороженое и вода по цене хорошей водки вместо той, которую отобрали на входе. вода подвергалась всяким испытаниям. через одну рамку ее пропускали только без крышки, через другую только в стакане. внутри, конечно, было ужасно жарко и все время хотелось пить.

крис корнер богочеловек. жанин и сэмми пришли из преисподней за моей грязной душонкой. вадим рудольфович сорвал голос и наговорил каких-то умных пожеланий, которые никто не расслышал, кроме слова глеб. он классно выглядел и все как следует делал. при этом я так и не могу хором с фандомом сказать, что брат хороший, а брат-2 плохой. я на каждого сходила по одному разу и была довольна. может быть, это зависит от ожиданий. еще в декабре я точно угорала сильнее, чем в июне (мне трудно угорать на жаре). на эдиторс я ушла гулять, но через стенку слышала, что они не спели единственную песню, которую я у них знаю. об отсутствии раммштайн в своей жизни я бы точно жалела — на фотографиях все это выглядит еще лучше, чем было видно из моего пятидесятого ряда слева. моей голове было довольно больно, и мне казалось, что песни отличаются друг от друга только каким-нибудь одним страшным проигрышем, люди передо мной прыгали и орали не совсем в одном ритме и тональности с толпой, но там такое фаер-шоу.
опять та же самая необходимость постоянно напоминать себе, что всё не запись. люди в литературе иногда говорят про человека в зеркале, который повторяет движения за ними, пока они не понимают, что это они. мне не верится в такое чувство в отношении себя и зеркала. но в отношении экрана рядом со сценой и человека на сцене — это оно. (это мой первый большой фестиваль чего вы хотите)
хочу мужского персонажа, который объединил бы в себе этих трех мужчин. жил бы и постепенно превращался из одного в другого. должно быть достаточно гармонично. даже сраная провластность имеется.
это и будет автопортрет в трех возрастах.

@темы: акробатцы, диа ложечки, музыка

01:06 

брат мой брат огонь поднебесный

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Фенрир толкнул барную дверь ногой, прошагал к стойке, уже не вполне уверенно повалился на высокий табурет и вертанулся по кругу. когда приехал опять лицом к витрине с нарядно блестящими разноцветными бутылками, на полированной столешнице стоял стакан. в стакане было что-то холодное и голубое. Фенрир прищурился и постучал по стеклу мизинцем.
– это что такое?
– подарок от заведения, – пожала плечами дамочка с другой стороны стойки. Фенрир художественно изогнул бровь – это дало ему две лишних секунды, чтобы ее рассмотреть. бледная, тощая, со злой треугольной морщиной на лбу, носатая, без следа косметики, но с темными узенькими губами и черными мохнатыми ресницами. с родинкой во впадине на подбородке.
Фенрир тоже пожал плечами и затолкнул в себя треть голубого содержимого стакана. у него начиналась изжога.
запахло яблоком. перекатывая коктейль во рту, Фенрир оценил узкий черный галстук, зигзагом лежащий на плоской груди дамочки, хрустящий манжет рубашки, коротко остриженные ногти лежащей на плоской стойке ладони. разочарованно вздохнул и прикончил стакан.
– всем отчаявшимся по лунной дорожке, – ровно сказала дамочка. так ровно, как будто говорила сегодня эту фразу уже раз пятьдесят.
– выть хочется, – тоже ровно сказал Фенрир. она снова наполнила его стакан, в этот раз чем-то более прозрачным.
– Карен, моя девчонка, ушла сегодня, – он поводил стаканом по стойке, раздумывая. – сказал тоже – девчонка. мы с девяносто восьмого вместе так-то. у нее дочка от первого брака. ей сейчас семнадцать. пока маленькая была – я с ней возился, памперсы эти все менял, такая милая, блядь. я ее в школу возил на машине, смотрел, как она спит. девчоночка такая беленькая. Карен немка, бог ее знает, что тут забыла. а как мелкая пошла вразнос пару лет назад, Карен говорит – мы должны ей все рассказать. блядская педагогика. все вроде как в кино. мы потом как раз ходили в 3D на эту ее мозгодробилку подростковую. а потом ей пятнадцать стукнуло – и пиздец. чем дальше, тем хуже. помадки, завивки, платья с это самое... стала таскать мои вещи. что-то вечно пишет в своем планшете, увидит меня – и прячет, и краснеет еще. а она беленькая – это значит, что если краснеет, у нее вся морда как помидор. а я человек образованный, книжки читал, что к чему, понимаю. три шажка по нёбу, вся хуйня. мне этого одного в жизни и не хватало. я же ее на горку водил кататься и сопли ей подтирал. только как я ей это скажу? иди, милочка, найди себе мальчика в параллельном классе и с ним выкрутасничай? это какой я тогда отец?
Фенрир шмыгнул носом. дамочка отошла в сторону принять заказ. восьмидесятилетний сосед Фенрира пошамкал ртом и всосал из треугольного бокала какое-то красное женственное пойло. запахло вишней.
парфюмерная фабрика, а не жизнь – сказали у него в голове голосом дочки.
дамочка вернулась. она шла, тяжело припадая на одну ногу, как будто на каждом шаге куда-то проваливалась или все время поворачивалась к нему боком. чем дальше, тем меньше у него было резона называть ее дамочкой.
– как это жену машина не переехала, – она криво усмехнулась, рот получился – опрокинувшийся набок плоский полумесяц.
– так вот не переехала. а я же ничего ей не мог сказать. что это за предъява – дорогая, наша дочь меня соблазняет. я думал, так только в книжках бывает, сука, – он выдернул из железной подставки салфетку и вытер рот. – а сегодня она ушла. и записку оставила, как иначе. там понятно что.
сосед сыто облизнулся, так что Фенрир услышал, и затянул себе под нос что-то из ретро хит-парадов.
– а я ведь ни разу ей не изменил, – подытожил Фенрир. перекатил стакан в ладонях и добавил: – хочу теперь сделать дело. подраться с кем-то или трахнуть кого-нибудь или пойти на пробежку. только у меня единственные удобные ботинки зимние развалились. а в такую слякоть в кроссовках не побежишь. так что остается надираться.
дамочка снова пожала плечом – на этот раз одним. она посмотрела на часы и одновременно с этим сложила вместе указательный и средний пальцы правой руки и облизала их. сочетание это было таким неожиданным, что Фенрир на мгновение растерялся и сообразил, что к чему, только когда она взглядом указала ему на дверь подсобки.
дед продолжал напевать.
навыл – насмешливо сказали у него в голове голосом Карен, – звезды удачно сошлись.
он поспешил к двери.
дамочка прикрыла дверь, подперла ее табуретом и сразу поцеловала Фенрира прохладным темным ртом. она пахла виски и свежей рубашкой, и он с удовольствием, не перебивавшим, впрочем, кривизны происходящего, зарылся носом в ее волосы и стоял так, пока она расстегивала ему рубашку и ремень. на ощупь она была жестче, чем большинство девушек, всюду ему под руки попадались выпирающие кости. длинных волос, чтобы зарыться в них пальцами, у нее не было.
они одновременно влезли ладонями друг другу под резинки белья, и он удивился. ягодицы у нее оказались неожиданно не костлявыми. он ощупал их и подумал о веснушках, хотя его лицо с закрытыми глазами покоилось сейчас у нее на плече.
сразу затем она выругалась и отодвинулась от него. она казалась виноватой.
– прости, – быстро сказала она – но вместо того, чтобы запахнуть рубашку, стряхнула ее на пол и выпрямилась ему в лицо. а дальше заторопилась еще больше: – ты своей не изменял, а моя мать своему – еще как. он уходил в ночную смену, а она уходила к соседу. когда она забеременела двойней, страшно перепугалась, что дети родятся разными, и муженек сбросит ее в карьер – они жили у каменоломен, – она частила эти слова, они висли в душной атмосфере подсобки, а сама стягивала с бедер высокие расклешенные брюки с тяжелым ремнем. пряжка звякнула об пол. она сделала вдох и заговорила уже другим голосом – было негромкое контральто, стал напряженный неприятный тенор: – так перепугалась, что мы стали одной деточкой. я дневной. а когда солнце заходит, она приходит. но хоть никто не пытается соблазнить папеньку.
Фенрир мотнул головой – перед ним маячила увиденная две минуты назад внутренним взором округлая веснушчатая задница, но там, дальше, болтался совершенно неуместный член, большой и вялый, – болтался, пока его обладательница вытаскивала из картонной коробки в углу какие-то тряпки, на ходу покрываясь золотистыми волосами и выпуская щетину из щек.
– нет в тебе светлой стороны, реально, – попенял мужик остывающему воздуху, разворачиваясь к Фенриру. темные губы, которые только что целовали его, вспухли – от поцелуев или от того, что принадлежали теперь другому лицу? ресницы поблекли, крупные некрасивые веснушки осели на щеках и шее, которую мужик торопливо стягивал пуговицей рубашки. глаза и родинка на подбородке остались прежними – и вдруг, словно зацепившись изнутри за гвоздик, на который была прибита эта родинка, дамочка выговорила насмешливо мягкими чужими губами:
– брат мой, брат, огонь поднебесный...
брат со стуком захлопнул рот. посмотрел на Фенрира, точно ища у него поддержки – хотя теперь он был вдвое его шире и на голову выше, так что выглядело это неубедительно, – сказал хрипло:
– она целиком темная, – и хотел протиснуться мимо него к двери.
Фенрир развернулся и вышел из бара, удачно обогнув заснувшего на своем табурете старикашку. прямо с порога сошел в мерзлую слякотную лужу, которой в утреннем освещении не разглядел. чертыхнулся, сплюнул под ноги и пошел ловить такси – ехать в супермаркет за ботинками.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

01:01 

комнаты, что едят людей

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)


Егор с Анкой сидели за столом, друг напротив друга, на простых деревянных стульях, под ними был пол, над ними была лампочка и потолок в побелке, с трещиной, тянувшейся из угла и заканчивавшейся прямо над макушкой Егора. перед Егором на столе стояла чашка с чаем, округлая белая чашка, а перед Анкой стол был чист и пуст, и руки свои она класть на него не стала – скрестила на груди и сидела, уставясь в столешницу.

на дне чашки, в холодном посветлевшем чае, лежал круг лимона.

окон в комнате не было.

зато был балкон – с полчаса назад они высунулись туда, оглядели двор перед длинной девятиэтажкой; одновременно выхватили глазами россыпь белых трескучих ягод на асфальте, под ними – написанное мелком имя, мальчишек, стреляющих в железную горку из пластмассовых пистолетов, иголку от шприца под ближайшей к подъезду лавкой. Егор постучал ногтем по подоконнику и качнул головой:
– прыгнем?
Анка только фыркнула в ответ. тогда они всунулись обратно и задернули занавеску.

пока Егор не видел, Анка злобно зыркала на него через стол. видит праматерь, она ничего этого не хотела, да ничего и не случилось бы, если бы кто-то не трепал слишком много языком. так бы, может, и пролезли без билетов – но ему непременно понадобилось ее закадрить, и заткнуть его не было никакой возможности. Анка уже хотела, праматерь знает, как сильно, цапнуть его за руку, но не пришлось – их схватили за шкирки, обоих, и выставили на улицу, разве что пинка не дали.
– кыш отсюда, – сказал бугай у входа, неоновая лампа страшно сверкнула у него на лысине.
вот и все, кыш не терпит разночтений.
и когда Анка попадет теперь на концерт, да еще в таком виде, никому не известно. в кои-то веки повезло – уши не по ветру, хвост не пистолетом, – так нет, надо было этому влезть и все испоганить.

а теперь уже поздно. вон, и солнце скоро сядет, тогда уж точно ни в какое окно.

этот, правда, быстро понял, чье мясо съел – но не слишком быстро. когда их выкинули, подумал, небось, что ему повезло, мудила. повис на Анке, стал урчать ей на ухо про закрытое метро, про ночь темную, про жизнь голодную студенческую. известно, чего добивался. а когда пришли к ней, сразу обо всем догадался. только поздно было уже.

Егор ковырнул пальцем лимон на дне чашки, подцепил его и плюхнул обратно в воду. Анка напряглась, подобралась вся – а он вдруг другой рукой вылез вперед, через стол, и почесал ее за ухом.

тут-то она вцепилась ему в запястье, и больно. ты, мальчик, может, и сообразительный, но не очень – а ведь и такие были, так что тем более ни на что не рассчитывай.

такие, как ты, только помельче, вроде тех, что под балконом бегали, выбили своими пульками глаз старшей сестре Анки. а слепая не ловит, это всем известно. нет, человек, не видать тебе больше белого света. провались со всеми своими ужимками. теперь, когда заскреблись, вспомнил, умник, про любопытство, а раньше, стало быть, не дошло. времени не было. жизнь одна.

может, оно и правда так бестолково, когда жизнь одна – Анка не знала.

– ладно, – вдруг скрипнул Егор. скрипнул и стулом, и голосом, отодвинулся от стола, подальше от чашки и Анки, и раненую руку прижал к груди, как она. – ладно, сдаюсь. раньше надо было думать, но я дурак, и занавески на балконе, и огонь на плите, и миски для молока у плиты этому свидетели. но ты, раз такое дело, заведи песнь или сказку расскажи. чтобы мне не так страшно было.
Анка сощурилась.
– долго готовился? – спросила она. но она удивилась, иначе бы не заговорила. – песни и сказки – это ты, конечно, загнул, но могу рассказать, как вышло, что ты здесь оказался. видит праматерь, я этого не хотела, да ничего и не случилось бы, если бы кто-то не трепал слишком много языком.
Егор ухмыльнулся краем рта – и видно было, что через силу, что боялся, а все равно кокетничал, мол, ни о чем не жалел. Анка с высоты прожитых жизней видела в нем все насквозь, но – всегда было и будет, – удивлялась слегка и даже почти чувствовала в груди недостаток урчания.

– нас у праматери было сорок семь, и мы вели в обители ту же жизнь, какую ведем сейчас, только избавленную от страданий и неприятностей, счастливее и лучше. мы ни в чем не знали недостатка. всем нам вдосталь хватало душистого молока и сочного мяса и птицы, многочисленной и жирной. так, в сытости, довольстве, любовных утехах, пении и плясках на свой лад прошли миллионы дней блаженного бытия. даже плохих снов мы никогда не видали. ежедневно мы прославляли праматерь. но, полагаю, мы недостаточно чтили ее, потому что был день, когда праматерь не вышла к нам. вне себя от горя, мы причитали. сливается небо с землею, тень на земле сегодня, сердце мое пылает от долгой разлуки с тобою – так мы причитали. наконец отворилась дверь в ее покои, тихо скрипнула дверь, и мы устремились внутрь. о, горе! молча лежала наша праматерь, холодны были ее руки и ноги, недвижна была ее грудь. мы почуяли тление смерти. только одно могли мы сделать, чтобы уберечь тело праматери от печальной участи. горько плача, мы разделили тело ее на четырнадцать частей – но не из ненависти, как некогда брат праотца, а из любви. разделив же, мы съели его и тем уберегли его от тления, – Анка положила ладони на стол и легла на них головой; в свете заходящего солнца напротив ее глаза блеснули желтым и розовым.

– ничего вкуснее мы не ели за всю свою жизнь и изнывали от того, что совершили грех, и еще больше – от того, как хорошо нам было. но скоро поняли, что это и был прощальный ее подарок. напитавшись силой от ее тела, мы, одна за другой, научились принимать ее облик. а приняв ее облик, мы, одна за другой, научились выходить из обители и охотиться. теперь нас в обители восемьдесят четыре, и мы ведем свою жизнь, как раньше, и будем вести ее, пока хоть у одной из нас есть силы выходить на охоту.

солнце зашло – Егор обернулся назад и успел увидеть, как занавеска вросла в стену, выцветшие цветочки на ней слились с выцветшими цветочками на обоях, и балкон исчез, как не было.
сколько-то часов назад, когда Анка привела его к себе домой, то же самое случилось с входной дверью. он уже тогда обо всем догадался – и что сбежать не выйдет, догадался тоже.

в комнате все сделалось темно-серым, даже цветочки перестало быть видно, и Егор с трудом различил очертания кушетки у дальней стены, очертания книжного шкафа слева от себя – что не разглядывал раньше? сколько там красных книг? сколько синих? есть ли там стишки Элиота про котов, которые на него тоску нагоняли в детстве? может быть, надо было учить их? может быть, надо было учить книгу Мертвых? он читал египетские мифы, большую синюю книжку, и спросил об этом маму, а она только посмеялась. мама умерла от рака год назад, он на кладбище ни разу не съездил. может быть, надо было? может быть, это бы его спасло? может быть, его бы ничего не спасло? как он мог узнать ее, ночью все кошки серы. Егор перескочил глазами с книжного шкафа и все так же, с трудом, различил прямо напротив себя округлое ушко чашки и острые ушки Анки, ее округлые лапки и желтые глаза.

потом в комнате все сделалось темно-громким, и он не различал уже ничего.

@темы: налей себе ещё немного экстраверсии, проза, тексты

00:19 

гной душевных ран надменно выставлять на диво черни простодушной (с)
моя жизнь на этой неделе примерно идеальна

мне интересно и тяжело учиться, я держу ухо востро, не срываюсь, узнаю новое, переспрашиваю, выкручиваюсь, применяю на практике, создаю свое, помогаю другим, признаю ошибки
мне тяжело и круто заниматься спортом, я наконец-то чувствую тело и вспоминаю, как им пользоваться, отслеживаю недостатки и сильные стороны, понимаю, что конфигурация не равно способность, хочу продолжать
мне есть место в музее, во мне есть необходимость, я понимаю с малого количества слов, даю дельные немногословные комментарии, ставлюсь в пример, косячу и исправляюсь, не могу сбежать от ответственности, делаю десять вещей сразу, получаю смешные комплименты от устаревших людей, узнаю внутренние истории, делаю дело много часов подряд

можно написать еще сто глаголов
все вертится, все варится, все делается
я тут

@темы: незаконченное

комизм тотальности мелочей

главная